Букчын Сямён

%d0%91%d0%a3%d0%9a%d0%a7%d0%ab%d0%9d

З кнігі "Інтэрв'ю, якіх не было"
  1. Выбар у прафесіі: “чэсны” – “нячэсны”. Ці пралічвалі Вы, чым гэты выбар павернецца для Вас?
  2. Ці былі моманты слабасці, шкадавання? Ці з’яўляліся думкі вярнуцца ці далучыцца да шэрагаў “чэсных”?
  3. Стаўленне блізкіх людзей да Вашага выбару?
  4. Месца і дата народзінаў. Першыя ўспаміны. Кім Вы хацелі стаць у дзяцінстве?
  5. Чаму менавіта журналістыка?
  6. Ваш шлях у прафесію?
  7. Кім і дзе працуеце зараз?”

Доктор филологических наук. Автор  ряда публицистических книг и многих исторических очерков. “Человек года” в номинации “журналистика” (1994). Лауреат Первой  журналистской премии имени Анатолия Майсени за 1997 год.

1

В 1959 году, когда я закончил десять классов 11-й минской средней школы, такого вопроса не существовало. При определенном скептицизме к официальной идеологии и партийному руководству (скептицизм этот был в известной степени следствием крушения после XX съезда партии идеалов у подростка, с детства росшего с именем Сталина; если будущие либералы-демократы-шестидесятники, родившиеся в конце 20-х — начале 30-х годов, называли себя “детьми XX съезда”, то для меня, 15-летнего, доклад Хрущева о культе был сокрушительнейшим ударом) я тем не менее был подвержен ветру перемен (“оттепель”), совпавшему с общественным подъемом, новыми ожиданиями, крупными стройками, освоением космоса, бурным развитием науки (конец 50-х — начало 60-х годов).

Новое, свежее проникало в литературу, печать. А я был «литературным» мальчиком, в том смысле, что весьма начитанным и, естественно, сочинял и стихи, и прозу, и даже пьесу написал для школьного театра. Еще школьником стал писать в газету “Зорька”, где меня тепло приветили. Ну, и задумал учиться на журналиста. Тогда был взят курс на сближение молодежи с жизнью. Вот и ввели правило: чтобы поступить учиться на юриста или журналиста, нужно было обязательно иметь два года рабочего стажа. Я и пошел фрезеровщиком на Минский электротехнический завод зарабатывать этот самый стаж. Работал, что-то печатал в той же “Зорьке”, в “Знамени юности”. И в 1961 году поступил на отделение журналистики филологического факультета Белгосуниверситета (на курс принимали всего 25 человек). Ах, если бы рядом оказался разумный человек, который объяснил бы мне, что не следует этого делать! Что это пустая трата времени — учиться на журналиста, да еще в Минске! Что закладывающие основы настоящего образования курсы литератур, языков и других нужных наук там сокращены в пользу разной идеологической дребедени вроде «Теории и практики партийно-советской печати». Что мне с моей подготовкой вполне было по силам попробовать поступить на филфак (славистика, языки) Московского или Ленинградского университетов, где при всей идеологической обязательности давалось весьма серьезное образование, преподавали крупные ученые, знаменитые профессоры. Правда, в БГУ я встретил нескольких интересных лекторов, о которых сохранил благодарную память. Но в условиях того же идеологизированного отделения журналистики они не могли стать, во всяком случае для меня, кем-то большим — вроде наставников, духовных ориентиров. А хотелось бы.

И, конечно же, очень разочаровало студенческое окружение. Именно на журналистике. Это были вчерашние солдаты, сельские парни, сотрудники районных газет, поступившие по рекомендации райкомов партии. Нормальные люди со своими биографиями и характерами. Были среди них по-своему оригинальные и небездарные личности. Но мне с ними не о чем было говорить. Они не читали того, что читал я, их не интересовали кипевшие тогда полемики в “Литературной газете”, вызывавшие острый общественный интерес публикации в “Новом мире” Твардовского. Разговоры на эти темы я вел, в основном, с ребятами, учившимися на отделении русского языка и литературы, там была публика намного интереснее.

Много позже я понял, что в тот период, когда я учился на отделении журналистики, там случился определенный “культурный провал”. В конце 40-х — середине 50-х годов там учились очень интересные и ставшие заметными фигурами в культуре личности (не буду перечислять поэтов, прозаиков, журналистов), захватившие войну, много читавшие талантливые люди. Вроде бы ветер обновления конца 50-х — начала 60-х должен был привести на отделение журналистики тоже интересных людей. Но это отделение в ту пору находилось под бдительным наблюдением идеологического отдела ЦК КПБ, и малое число мест заполнялось при неусыпном партийном контроле теми же отслужившими срочную службу солдатами, матросами, уроженцами провинции, сотрудниками провинциальной печати (и солдаты, и сотрудники райгазет были членами партии). Я был единственным жителем Минска, горожанином, поступившим на первый курс в 1961 году. И не принять меня не могли, хотя я не был солдатом или сотрудником районной газеты, тем более членом партии, но ведь рабочий, человек с завода, с прекрасной характеристикой, рекомендацией от газеты “Зорька”, кучей газетных публикаций. Позже, в конце 60-х — начале 70-х годов, на отделение, а потом уже и на факультет журналистики пришли другие люди, с более широким кругозором, другим культурным уровнем (сказалось то, что их детство и школьная юность пришлись уже на другие времена).

Впрочем, о своих университетских годах я достаточно подробно рассказал в очерке “Попытка возврата” (вошел в мою книгу “Хроника суверенного болота”. Минск, 1996) и в документальном повествовании “Красноярск-26” (см. “Для служебного пользования”, приложение к “Белорусской деловой газете”), к которым и отсылаю заинтересованного читателя.

2

Опять про “честных”… Ну разве что вопрос этот относится к работающим сегодня в государственной прессе. Но ко мне он не имеет никакого отношения.

Собственно в журналистике я проработал чуть меньше года. Это когда вернулся после трех лет срочной службы в армии (забрали с 4 курса стационара, но сумел закончить учебу в БГУ заочно) и около года прослужил редактором на Белорусском телевидении. Всё! Дальше — работа в издательстве Белорусской энциклопедии, в журнале “Весцi АН БССР”, в академическом Институте литературы.

Журналистика брежневского времени меня уже не привлекала. Гораздо большую свободу я видел для себя в литературной критике, которой стал заниматься с середины 60-х годов. Дело это соединялось у меня с пробудившимся интересом к историко-литературным разысканиям в области истории русской литературы и журналистики и белорусско-русских литературных связей. Пошли публикации в литературных журналах, а потом и книги о Чехове, Толстом, Власе Дорошевиче, декабристах и др. Защитил диссертацию.

Как и многих интеллигентов, меня захватила перестроечная стихия. С конца 80-х гг. стал выступать как публицист. Естественно, с либерально-демократических позиций. Крушение Советского Союза заставило задуматься, что делать дальше. Продолжая работать в науке, стал издавать газету “Европейское время”. До сих пор слышу отзывы бывших читателей, что газета была довольно приличной. Но это был скорее прообраз желаемой газеты. “Европейское время” выходило раз в месяц. Очень скоро я понял, что мало владеть пером, иметь литературный вкус, нужно еще обладать предпринимательской жилкой, разбираться в людях. “Европейское время” просуществовало с осени 1992 по весну 1995 года, так и не выбившись, как хотелось, в еженедельник. С осени 1995-го я стал сотрудничать в “Народной воле”; сотрудничество это (с перерывами) продолжается по сю пору. Во второй половине 90-х и начале 2000-х годов немало писал в “Свабодзе”, “Навiнах”, “Имени”, “Белорусской газете”, “Белорусской деловой газете”.

Это уже было время, когда меня вынудили уйти из Института литературы. Ну, а потом (с 1998 г.) я три года жил и работал в Варшаве. Кое-кто из моих читателей считает, что я там живу до сих пор.

Но и серьезную литературную работу я не прекращал. Выпустил в Минске, Москве, Южно-Сахалинске солидные тома Власа Дорошевича (кому интересно, может найти информацию в Интернете). Выходили и сборники публицистики. В общем, некогда было ни слабость проявлять, ни сожалеть о чем-то. Просто жил и работал. Делал, что мог и умею.

3

Да никакого у них не было отношения.

4

Село Волоконовка Курской области, 18 августа 1941. О своем военном и послевоенном детстве я написал в уже упомянутом очерке «Попытка возврата».

5

См. ответ на первый вопрос.

6

См. ответы на первый и второй вопросы.

7

Штатно нигде. Пишу два раза в месяц фельетоны в «Народной воле». Публикуюсь в некоторых российских журналах, а также в Польше, Израиле. Продолжаю литературоведческую работу. Сдал в одно российское издательство большую (38 листов) монографию о Власе Дорошевиче.