Грыб Мечыслаў

%d0%b3%d1%80%d0%b8%d0%b1

З кнігі "Лёсы"

Так получилось, что с Мечиславом Ивановичем мы разговаривали за несколько дней до взрыва в Витебске, где он когда-то возглавлял милицию. Случайное совпадение, однако его рассказ будет полезен прежде всего тем, кто сегодня ищет злоумышленников.

Детство генерала

Родился 25 сентября 1938 года в деревне Савичи Дятловского района Гродненской области. Тогда эта территория находилась «под Польшей», так что если бы сейчас решался вопрос моего польского гражданства, я бы имел определённые преимущества: ровно год я был гражданином Польши.

Мои родители были крестьянами. Наша деревня была пригородной. Сейчас она слилась с Дятлово, но жители не хотят терять статус деревенских хотя бы потому, что имеют право владеть гектаром земли, а горожане — не больше чем десятью сотками. У нас в деревне не было помещиков. Отсутствовала школа, постоянный магазин, даже не было своей бани. Все вопросы мы решали в городе Дятлово.

В семье мамы было трое детей, но она очень скоро осталась одна: её сёстры умерли. В семье отца было шестеро детей. В таких крестьянских семьях всегда остро стоял вопрос, кому и сколько отдать. Обычно главным наследником считался старший ребёнок, который оставался «на хозяйстве», остальные дети разъезжались либо им «сплачивалась» их доля. В итоге все оставались бедными.

Отец считался грамотным человеком. Он окончил семь классов школы и поступил в училище в Вильно, где освоил профессию столяра-краснодеревщика. По вероисповеданию отец был православным, мама — из католической семьи. Тогда нельзя было вступать в брак, если молодые принадлежали к разным конфессиям. Обычно другую веру принимал тот, кто приходил в чужой дом. Так мой отец стал католиком, поскольку он пришёл к матери в примы По словам матери, ему понравилась новая вера. Он был истинно верующим человеком, исправно молился, посещал все воскресные службы. А ещё отец хорошо играл на скрипке и руководил городским духовым оркестром в Дятлово.

Мама умерла в 2003-м, на девяносто первом году жизни. Она жила с сестрой в Новогрудке. Я любил её расспрашивать обо всём и слушать её рассказы, так как то, что писалось в наших книжках, часто не соответствовало действительности.

В 1939-м, если верить официальной пропаганде, нас освободили. Колхозов в нашей местности массово создавать не стали. Люди работали на своих участках и платили очень большие налоги.

Мама говорила, что «при Польше» тоже было трудно и приходилось много работать, но при «первых советах» стало ещё труднее, ибо налогами облагалось буквально всё. «Вторые советы» пришли после войны.

Мой отец не любил коммунистов и не верил им. Сложно сказать, чем бы всё это закончилось, но началась война. Из нашей деревни никого не успели призвать. Воевали только те, кто на тот момент был в армии. Мужчины днём работали, а по ночам прятались от партизан. Так и жили: днём немцы, ночью партизаны. Приходилось содержать и тех, и других, так как за малейшее сопротивление убивали.

В нашей деревне не было немецкого гарнизона. Он стоял в Дятлово. В деревне был только один полицейский. Его семья жила в городе, а к нам он приезжал наводить порядок. Однажды устроил засаду и убил несколько партизан, а также тяжело ранил крестьянина из соседней деревни, на чьей телеге он и приехал. Человек пострадал абсолютно безвинно. Его ранило в живот, он кричал, но никто не помог, так как люди боялись выходить из дома. К утру он умер. Полицейский погрузил тела на телегу и повёз в комендатуру в Дятлово. Через несколько дней партизаны выследили его и расстреляли.

С этим полицейским связана одна история, имеющая отношение к нашей семье. Братья и сёстры моей бабушки были очень красивыми. Один из братьев вернулся из Одессы, куда ездил на заработки, и начал свататься к девушке. Оказалось, перешёл дорогу какому-то местному, и тот подговорил своего знакомого (будущего полицейского), чтобы тот разобрался. Он ударил брата моей бабушки ножом в живот, и тот умер. За убийство дали несколько лет. Он отсидел и вернулся в деревню. Младший брат убитого решил отомстить, купил пистолет и выстрелил. Попал в грудь. Раненого отвезли в больницу, он выжил, а «мстителя» отправили в тюрьму.

Во время войны бывало разное. Вначале к нам приходили местные евреи, которые прятались в лесах, чтобы не попасть в гетто и концентрационные лагеря. Они хотели есть и не нахальничали, люди сами давали им еду — картошку, сало. Вскоре начали приходить партизаны. А потом появились партизаны с детьми. Они забирали всё подчистую. Был случай, когда такой «партизан» пришёл с ребёнком, вытряс всё, а мальчик и говорит ему: «Папа, мама говорила, чтобы ты нитки посмотрел». Поэтому моё отношение к подобным «борцам», мягко говоря, неположительное.

В какое-то время в деревне стало невозможно держать скотину — всё забирали. Однако крестьянам нужно было как-то кормить свои семьи, поэтому они покупали поросят и держали у своих знакомых в Дятлово. Так поступили и мы. Про нас кто-то «стукнул» партизанам, и ночью они к нам нагрянули. Всю семью поставили к стенке и начали выяснять, где кабан. Дед отпирался, но когда они дали очередь поверх голов и пообещали сжечь деревню, бабушка созналась. Деду приказали привезти кабана в пущу.

Выполнить приказ было сложно: поймают немцы — расстреляют за помощь партизанам, поймают «другие» партизаны — расстреляют за помощь не им. Таковы были реалии. Поэтому наклеивание нам позднее ярлыка «находился в оккупации» вряд ли можно назвать справедливостью. Тех, кто трудился в тылу, приравняли к участникам войны, а мы несколько десятилетий отмывались.

Дед отвёз того поросенка. По дороге нарвался на чью-то засаду, ушёл, его ранили в ногу, пуля пробила голень. Партизаны выдали ему справку, которой никто так и не воспользовался. Рана начала гноиться. Через несколько лет дед умер.

Послевоенная жизнь

В 1944-м нас освободили от немцев, и мужчин начали призывать в Советскую Армию или Войско польское. Был еще один вариант: «по состоянию здоровья» отправляли на работы в шахты. Люди предпочитали идти на фронт. Из нашей деревни ушло 22 человека, возвратились трое, один из них вскоре умер от ранений.

Начались «вторые Советы», однако в лесах еще «партизанили» десять лет. Кто-то по идейным соображениям, кто-то просто грабил. Последнего партизанского командира по фамилии Гоман убили в 1954 году и привезли в милицию в Дятлово. Людей приглашали посмотреть.

В начале пятидесятых стали создаваться колхозы, как в «Поднятой целине», только в меньших масштабах. Приезжали из райкомов партии, собирали собрания, заседали по нескольку дней, так как люди не хотели идти в колхоз. Уговаривали, заставляли.

В нашей деревне организовали колхоз, пахотную землю у всех отобрали. Тех, кого не удалось «сломать», назвали единоличниками и нарезали им участки на окраинах колхозных владений. Через год снова попытались сломать. Не получилось, тогда землю у них и вовсе отобрали, то есть обрекли на голодную смерть.

Первый год был относительно нормальным. Колхоз кое-что выделял маме за труд. Потом его объединили с более крупным хозяйством (раз в десять крупнее) и стали «платить» только трудоднями (не меньше 330 в год). В конце года был окончательный расчёт, и мама принесла 15 килограммов зерна. Это за год работы!

Тех, кто не выполнял план по трудодням, жестоко наказывали. Обрезали приусадебные участки, чем обрекали на вымирание.

После войны семья расстрелянного полицейского вернулась в деревню (четверо малых детей). В колхоз их, естественно, не приняли, что означало голодную смерть. Возле их дома было колхозное гумно. Бригадир заметил, что картофель там стал убывать. Сделали засаду и поймали мать этих детей. Ей дали десять лет «по указу от 1947», а детишек разбросали по разным детдомам.

За трудодни заставляли работать десять лет, паспортов у колхозников не было. Документы выдавались только в том случае, если человек уезжал на работу или учёбу. На их получение требовалось разрешение председателя колхоза, которого тоже наказывали за разбазаривание фактически бесплатной рабочей силы. Ни о каких пенсиях для колхозников речи не шло.

Часть людей жила в землянках, так как их дома сгорели во время войны. Да и в других полы были земляными. Но потиху строились…

Витебские дела

В школу пошёл в Дятлово. Каждый день приходилось ходить по три километра туда и обратно. Когда шёл в первую смену, было темно, возвращался после второй — тоже темно. Страшно. Дорога проходила мимо еврейского кладбища.

Где-то с седьмого класса пошёл работать. Сначала торф копал, потом работал подсобным рабочим на стройке, почтальоном. Платили очень мало, но когда ничего нет, хороши и такие варианты.

Затем поступил во Львовское пожарно-техническое училище. (Через сорок лет там учился Андрей Климов.)

После трёх лет учёбы меня направили в распоряжение управления внутренних дел Молодеченского облисполкома, оттуда — пожарным инспектором в Плисский район в посёлок Посвилье (теперь эта территория разделена между Полоцким, Миорским и Глубокским районами). Позже мне выделили мотоцикл КА-750. Я отработал там три года и был направлен в Витебск. Увлёкся дознанием по расследованию пожаров и поджогов. Поступил заочно на юрфак БГУ. Раскрыл много интересных дел.

Вскоре предложили идти работать в милицию заместителем начальника Железнодорожного райотдела УВД Витебска. Через несколько лет повысили — стал заместителем начальника областного управления, затем назначили начальником Октябрьского отдела милиции города Витебска (в то время, наверное, самого крупного в области отдела).

Поскольку милиция имела систему двойного подчинения, в начале семидесятых я стал депутатом райсовета, а потом и горсовета. В 1981 году меня «позвали» в Афганистан, но я не прошёл комиссию в Москве по причине мочекаменной болезни (тогда ещё с этим считались), и меня послали в Минск начальником управления охраны общественного порядка. Через четыре года тогдашний министр внутренних дел Виктор Алексеевич Пескарёв предложил мне возглавить УВД Минской области. На тот момент в Витебске произошли серьёзные кадровые перемены, «первым» стал Кобяк, который решил заменить руководителя областной милиции. В итоге мне пришлось вернуться в Витебск, хотя в Минске мне уже дали квартиру на Немиге.

В январе 1985 года я стал «самым главным» милиционером Витебской области. Сразу же начал заниматься «Витебским делом». Официально считались нераскрытыми 22 убийства. Вначале изучил материалы, а потом лично объехал все места преступлений.

Каждый день первый секретарь обкома партии, председатель облисполкома и министр внутренних дел докладывали по убийствам: в Москве это было «на контроле». Все стояли на ушах. Толком никто ничего не знал: действует маньяк-одиночка, люди боятся, паника. В Витебске многие женщины, которые работали в третью смену, боялись возвращаться домой в темноте.

Подключили буквально всех. Выяснили, что одна из женщин садилась в «запорожец» красного цвета (через месяц её нашли убитой). Проверили все «запорожцы» области. В числе прочих вышли и на заведующего гаражом из совхоза «Полота» Полоцкого района Геннадия Модестовича Михасевича. С ним беседовал инспектор по делам несовершеннолетних. Отчёт он направил в мой штаб. В моём кабинете стулья были мягкие, с красной обивкой. Со временем её пришлось менять, так она «почернела». С такой интенсивностью работали.

Милиционер ничего не понял, а Михасевич понял всё и здорово испугался. Он написал анонимное письмо в редакцию газеты «Витебский рабочий» о том, что некие патриоты Витебска выступают против коммунистов и «легавых» и скоро придут к власти. А если кто не станет помогать, то будет то, что произошло 30 августа (именно в тот день на участке дороги Витебск — Бешенковичи нашли трупы двух девочек). Это письмо передали в КГБ. Майор Швачко, видимо, не нашёл помощи у своего начальства и пришел ко мне. Вообще-то ничего экстраординарного в письме не было, поскольку о происшествии 30 августа население оповещалось. Смущало только указание точного места преступления. Решили проверить. Если первый раз просто опрашивали владельцев машин, то теперь я попросил представить их собственноручные объяснения. К Михасевичу тоже пришли. Он написал. В принципе, на него никто не думал: коммунист, секретарь местной партийной организации, дружинник, трезвенник, жена работает в магазине, двое несовершеннолетних детей — таких не подозревают.

Хочу сказать, что мы проделали довольно большую работу, провели графологическую экспертизу 600 тысяч образцов (у меня работало 22 графолога). Много было разных курьёзных случаев. Так, сразу подозрение пало на дежурного Первомайского отдела милиции. Дело в том, что именно 30 августа 1984 года он приехал в отделение связи, пошёл в туалет и повесился. Его откачали и по причине психической неуравновешенности уволили из милиции. К тому же у него был красный «запорожец». Почерк тоже был похож — так посчитал один из кэгэбэшников. На меня и прокурора очень сильно давили, в том числе и из Москвы, но арестовывать мы не стали. Женщин, которые работали в милиции, уговаривали быть «живцами». Риск был колоссальным, и я радовался тому, насколько смелые у нас сотрудницы.

Графологи сказали мне, что по некоторым признакам почерк Михасевича подходит. Я попросил их молчать и привезти ещё образцы из совхозной конторы и из Городка, где Михасевич учился в техникуме. Они вернулись и сказали, что никаких сомнений быть не может. На следующий день в воскресенье мы поехали его арестовывать. На месте Михасевича не оказалось. Решили дождаться понедельника, когда он пойдёт на работу. Выяснилось, что он взял отпуск и собирался куда-то уехать. Мой давний друг узнал, что Михасевич может быть у брата жены в деревне Горяни. Там мы его и взяли. Сопротивления он не оказал. Единственный нюанс: пока мы шли несколько сотен метров к машинам, он раз пятнадцать останавливался помочиться. Вскоре он во всём сознался: вместо 22 убийств рассказал о 43. В том числе назвал 13, которые считались раскрытыми и по ним уже были осуждены люди, а один (Тереня) расстрелян.

Кое-кто намекал, что лучше будет Михасевича убрать: дескать, все концы в воду. Но мы решили отдать его правосудию. Охраняли как зеницу ока. Прежде всего от родственников и знакомых убитых.

Невинно осуждённых освободили. Слепых, больных. Кому-то из них купили телевизоры, холодильники, кому-то дали квартиры.

К наградам нас не представили, хотя и обещали. «Витебское дело» постарались быстрее забыть. В некотором роде мы даже стали виноватыми. Мне задерживали генеральское звание. Министр так и сказал, что в Совмине и ЦК колет глаза моё «Витебское дело».

Через три года из бюллетеня КГБ я узнал, что за него кого-то наградили, но выяснить, кого конкретно, не удалось.

Авторское послесловие

Стать спикером Верховного Совета 12-го созыва Мечислав Гриб поначалу отказался. Уломали.

Мы разговаривали с ним 19 сентября 2005 года. Честно говоря, мне было неудобно напрягать столь почтенного по возрасту и положению человека. Он приехал ко мне буквально через несколько часов после телефонного звонка. Очень оперативно, что не удивительно, ведь он долго носил на плечах погоны.

%d0%b3%d1%80%d0%b8%d0%b11grib2

grib2 %d0%b3%d1%80%d0%b8%d0%b1-%d0%b7-%d0%b4%d0%b0%d1%87%d0%ba%d0%be%d0%b9