Грушавы Генадзь

  • %d0%b3%d1%80%d1%83%d1%88%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%b9-%d0%bf%d0%b0%d1%80%d1%82%d1%80%d1%8d%d1%82

 

  • З кнігі “Лёсы”

По жизни этот человек так часто стартовал в совершенно неожиданных направлениях, что лично я не уверен, что известный фонд «Дзецям Чарнобыля» станет для него финишной прямой. Возможно, это и не так, но ясно одно: Геннадия Грушевого трудно назвать конформистом.

 

Старт в жизнь

 

Родился 24 июля 1950 года в Минске. Отца звали Владимир Еремеевич. Он происходил из древнего запорожского казацкого рода. Во время переселения его семье дали землю в Туркистане, точнее, в предгорьях Памира. Туда иммигрировали целой деревней. Отец родился в 1919 году.

Мама, Зинаида Николаевна, родом из Новгорода. Слава Богу, жива до сих пор. Её девичья фамилия Рябова — тоже древний русский купеческий род. В новгородских летописях он упоминается чуть ли не с XII—XIII веков.

В 1941 году отец заканчивал физико-математический факультет института, расположенного во Фрунзе (сейчас Бишкек). Защитить диплом ему не удалось — мобилизовали на войну. Попал в знаменитую дивизию Панфилова. Начинал рядовым, но поскольку был студентом, вскоре дали звание старшины. Закончил войну в Кёнигсберге в чине майора. В армии Черняховского командовал целым полком. Такой вот «карьерный» рост всего за четыре года.

До 1946 года отец был комендантом одного из городов Восточной Пруссии. Туда судьба забросила и мою маму. Немцы очень быстро разбомбили Новгород и заняли тамошнюю территорию. Мама и бабушка почти три года жили в оккупации. Когда Красная Армия начала активное наступление, их как бесплатную рабочую силу перевезли сначала в Прибалтику, а затем — и в Восточную Пруссию. Матери тогда было всего 19 лет. Она бежала от своих хозяев и попала в лагерь интернированных в городе, где воевал отец. Там они и встретились. История нашей семьи началась.

После войны отец хотел вернуться «на гражданку» (как-никак, почти получил диплом), но его не отпустили, отправили в академию Фрунзе, которую он закончил в 1947 году. Отцу дали звание подполковника и направили служить в оперативный отдел штаба Белорусского военного округа. В 1949-м вся семья собралась в Минске, через год родился я. (У меня была ещё старшая сестра Галя, но несколько лет назад она, к сожалению, умерла от диабета.)

Так получилось, что послевоенный Минск рос вместе со мной. Отчётливо помню, как, например, в 1956 году сносили памятник Сталину на Октябрьской площади. Был там лично: мы жили недалеко, «под шпилем», прямо напротив работы отца. (Этот дом построили в 1952 году, и мы сразу переехали в него.) Саму статую куда-то увезли, а постамент взорвали динамитом. Не правы те, кто утверждают, будто всё делалось тайно. Взрывали прямо на глазах людей. Воронку сравняли с землёй. Мы потом ещё бегали туда играть. Везде плитка, а там — земляной квадрат.

И площадь Победы видел, как делали.

От войны осталось много «родимых пятен»: безногие калеки, чёрные, худые, ездили на досточках на колёсиках и просили милостыню; мальчишки, ставшие однорукими, после того, как находили неразорвавшиеся снаряды и гранаты (в моём классе таких училось несколько).

Ходил в кинотеатр «Первый» (сейчас он называется «Центральный»).

Помню, как ездили своей компашкой на популярный тогда Хозяйственный рынок (район универмага «Беларусь») воровать семечки и всякие прочие мелочи. Потом «стреляли» или подбирали окурки и ехали делить добычу на старое еврейское кладбище — большое, с огромными гранитными и мраморными плитами. Сейчас на том месте находится министерство юстиции.

В середине пятидесятых годов прошлого века в школах ещё было раздельное обучение. А я жил рядом с 21-й школой, где училась моя сестра. Всеми силами рвался туда, но там учились только девчонки. Правда, однажды, когда мне было пять лет, удалось сфотографироваться с классом девчонок 1 сентября. Вскоре гендерное неравенство отменили, и я пошёл именно в 21-ю школу. Это был 1957 год.

В 1959-м я перешёл в школу номер 50, которую только-только открыли. Сейчас из неё сделали гимназию, но физико-математический уклон она имела уже тогда. Одной из первых эта школа была награждена орденом Трудового Красного Знамени. К слову: когда его прикрепляли, флаг школы держал именно я.

 

Старт в спорт

 

Я не был лучшим учеником, но являлся самым известным школьным спортсменом. Чем только не занимался. Это сейчас родители берут за руку и ведут в спортивную секцию или студию, а тогда всё было иначе. Кто-нибудь из нашей компании просто узнавал про что-то вновь появившееся, и мы шли туда записываться.

В плавательный бассейн «Олимп» я проходил два года, но потом это мне почему-то надоело. Надо отметить, что родился я с очень тяжёлыми увечьями. В животе матери я «пересидел», поэтому разросся до очень больших размеров — весил больше пяти килограмм. Роды были трудными. Когда в конце концов я появился на свет, ноги у меня были вывернуты вовнутрь. Людей с такими родовыми травмами можно увидеть и сейчас.

Я должен благодарить маму, которая на протяжении первого года моей жизни ежедневно часами разрабатывала мне ноги. Её труд, усердие, упорство и сделали меня спортсменом.

Я довольно быстро бегал. Реакция была хорошей. Два года занимался баскетболом, играл за юношескую сборную города. Затем друзья «переманили» меня на борьбу. Потратил на неё целый год. Наверное, перспективы были довольно неплохими (присвоили какой-то разряд), но в это время у меня стало ухудшаться зрение. Сказать об этом напрямую я не решался. Пропустил одну медкомиссию, не пошёл на вторую. А перед очередными соревнованиями очень жёстко потребовали медсправку. Не пошёл. Тренер потом приходил к нам и настойчиво добивался правды. Успокоился только тогда, когда обо всём узнал.

Так я вновь оказался «на улице». Правда, ненадолго. Как-то вечером зашёл с друзьями в школьный спортзал. Смотрю, мои одноклассники прыгают через какую-то планку. Стоял и наблюдал, так как делать всё равно было нечего. Через какое-то время учитель физкультуры и друзья предложили попробовать. Поначалу отказывался. Потом попросил показать, как это делается. Показали. Стали прыгать. Планка поднималась всё выше и выше, пока не обнаружилось, что я единственный, кто продолжает прыгать. Азарт, как на Олимпийских играх. Перепрыгнул высоту, почти равную собственному росту. Хотелось ещё, но учитель остановил и написал записку тренеру в лёгкоатлетическую секцию.

Соответствующая ДЮШЕС тогда находилась возле цирка, прямо напротив Парка Горького. Через три месяца я стал там одним из ведущих спортсменов, и меня послали в Каунас на международные соревнования по пионерскому многоборью. Из Беларуси нас было только двое — я и какая-то девочка. Занял третье место. С этого и началось. Позднее выяснилось, что лёгкой атлетикой занимался и мой отец. Наверное, гены.

В школе учился хорошо, почти на все пятёрки. Больше всего любил химию. Моя сестра не смогла поступить сразу и устроилась в нашу школу лаборанткой химкабинета. По моей просьбе она приносила некоторые реактивы и вещества. Потом, конечно, это всё возвращалось, но только после моих опытов. Один раз я даже устроил настоящий взрыв с реальным пожаром.

На уроках все задачки решал буквально за несколько минут и демонстративно занимался другими делами. Учительницу это, естественно, раздражало, и она ставила мне двойки. В журнале была такая картина: 5-5-5-5-2-2-2-5-5-5-5-2-2-2-5-5-5-5. В итоге по любимому предмету за четверть выходили четвёрки.

Участвовал во всех олимпиадах. Не попал на республиканские и международные только по одной причине: для того, чтобы идти дальше, необходимо было (обязательное условие) самому сделать какой-нибудь химический прибор. Обычно в таких случаях школы помогали, но мой был неприятным исключением — не помогал никто. Я выпилил что-то пилой. Наверное, это сравнимо с тем, если бы чукчам поручили бы построить своими силами и с использованием подручных материалов современный космический аппарат.

Когда я пришёл на городскую олимпиаду в 24-ю школу и увидел поделки других школьников, то испытал чувство стыда и спрятал свой «прибор». Задачки, как всегда, решил очень быстро и вышел из кабинета самым первым. Забрал прибор и унёс его домой. Можно сказать, на этом моя «карьера» химика и закончилась. Хоть и присудили тогда первое место, но дальше не пустили.

По пионерскому многоборью я входил в команду республики. На всесоюзных соревнованиях мы заняли третье место. Из-за травмы я не смог поехать на международные соревнования и выступить за сборную СССР. Это было понятно. Непонятным стало то, что потом меня по этой же причине не вызвали на какие-то сборы. Проходили они перед очередными соревнованиями, где я всегда был первым номером в эстафете. Кстати, я всегда стартовал очень хорошо. Тренеры решили меня поберечь и явно промахнулись с психологической точки зрения.

А за несколько месяцев до этого произошёл такой случай. Мы выступали на республиканской спартакиаде в Гомеле. Команда жила в студенческом общежитии какого-то гомельского вуза. Под моей кроватью валялась книга без обложки и всяких выходных данных (видимо, кто-то сделал такую шпору). Книги я любил читать всегда, а тут делать было нечего. Словом, начал и… увлёкся. Да так, что не пришёл на награждение. Разразился довольно громкий скандал. Позднее выяснилось, что я читал учебник Спиркина по марксистско-ленинской философии.

 

Старт в науку

 

Логика автора меня покорила. Стал всерьёз увлекаться философскими книгами. Лето, свободного времени много, а на сборы, повторюсь, меня не взяли, и спорт вскоре был заброшен. Тренера такое моё решение шокировало. Теперь мне даже его жалко: сколько труда было вложено, а тут — всё насмарку, если не сказать более грубо.

Стал выяснять и узнал, что философов готовят в Минске, но поступить туда можно либо после армии, либо имея двухгодичный стаж. Школу я заканчивал за два месяца до семнадцатилетия и выработал для себя план: дескать, пойду работать на какой-нибудь завод, а параллельно буду учиться на вечернем отделении в Институте марксизма-ленинизма. Физических нагрузок я не боялся, поскольку к тому времени часто ходил с друзьями разгружать вагоны. Конечно, такой вариант не устраивал моих родителей, которые хотели, чтобы я после школы пошёл поступать в какой-нибудь вуз.

Про армию думать не хотелось, но она сама начала «думать» про меня: из Ленинградского военно-политического училища на Минск пришла разнарядка — два места, зачисление без экзаменов по рекомендации райкома комсомола. Одно место предложили мне. Поначалу обрадовался, поскольку мне сказали, что это имеет отношение к марксистско-ленинской философии. Пришёл домой, рассказал. У родителей это не вызвало особого энтузиазма. Потом у меня с отцом состоялся долгий разговор. Содержание его передавать не буду, но скажу только, что через два дня я поблагодарил за оказанное доверие и отказался от предложения.

Перед концом учёбы опять неожиданно узнал, что министерство образования дало какую-то минимальную квоту для выпускников школ, желающих поступить на философское отделение истфака. Это всё в корне меняло. Появилась новая цель — пробиться туда любой ценой. Сдал экзамены и поступил. Конкурс был шесть с половиной человек на место. «Резали» безжалостно, относились, я бы сказал, предвзято.

В нашей группе было только двое вчерашних школьников — я и медалист Миша Медведев, которого, к сожалению, уже нет в живых. А всего группа состояла из 30 человек.

Учился фанатично. Даже ни с кем из своих одногруппников не контактировал. С начала сентября приступил к изучению «Капитала» и каждый день штудировал по пять-шесть страниц, тратил на это по пять часов. Не было ни одного пропуска, ни выходных, ни «проходных», как говорят. По нескольку раз читал текст, выписывал, учил его почти наизусть. И так длилось до декабрьских экзаменов. Потом мне предложили писать кандидатскую диссертацию по политэкономии. Эта была настоящая школа, которая превратила меня в человека, способного мыслить логически.

Я с головой ушёл в историю философии, так как понял, что колоссальный потенциал мыслительной обработки материала на уровне истмата и диамата преподносится очень бедно. Начинаешь фантазировать, ощущаешь нехватку эмпирического материала по разным философским течениям. Синхрофазотрон мышления как бы работает в холостую. В истории философии я нашёл необходимую для себя гармонию. И слава Богу, что выбрал именно этот путь, поскольку как таковой философской школы в БГУ не было и нет. Были лишь хорошие преподаватели. Например, Стёпин.

Естественно, что при таком отношении к учёбе я получал одни пятёрки, и университет окончил с отличием. Научную работу начал писать на втором курсе. На пятом её увидел тогдашний мэтр и светила философии Советского Союза Игорь Сергеевич Нарский. Я писал об очень крупном французском философе — идеалисте, теологе Николя Мальбранше (чуждый человек для марксистско-ленинской философии), которым в советское время совершенно не интересовались. Получался какой-то нонсенс: философа пять раз упоминает Маркс, цитирует Ленин, причём, его фамилия ставится в один ряд с Декартом, Спинозой, Лейбницем, а никакой литературы о нём нет. А ведь он был одним из главных звеньев системы метафизики XVII века.

Стал учить французский язык, искать дореволюционные источники информации. Словом, решил сам во всём досконально разобраться.

А Нарский в это время готовил очередную книгу и, видимо, столкнулся с такой же проблемой. И тут — моя работа. Как говорится, я «попал в струю». Нарский дал в Минск сигнал: хороший труд, пусть пишет диссертацию. И меня с этой темой приняли в аспирантуру.

Кстати, на пятом курсе я познакомился со своей будущей женой Ириной. Произошло это в новогоднюю ночь с 31 декабря 1971-го на 1 января 1972 года. Студентки иняза пригласили нас отпраздновать праздник в своё общежитие. 11 сентября была свадьба, в марте 1973 года Ирина родила дочку Марину, в 1978 году — сына Максима.

Аспирантура у меня была довольно странной. Попал туда в сентябре 1972 года, а весной 1973 вышло следующее. С нашего факультета в ООН в качестве советников периодически брали преподавателей. В тот раз повезло Николай Васильевичу Рожину. От предложений ООН не отказываются, так как это супервезение. И Рожин предложил мне его заменить, поскольку других вариантов не видел. Читать курс нужно было уже с 6 сентября, но и аспирантуру терять не хотелось. И я принял совершенно парадоксальное решение: согласился читать лекции, но отказался стать преподавателем, то есть остался в аспирантуре. Если б знал, что меня ждёт…

Вскоре сказали, что я должен выполнять полный объём преподавательской работы, то есть к 140 часам добавилось ещё 420, так как преподаватели читают несколько курсов. Всего нужно иметь 550 часов. А в аспирантуре в этот момент заявили, что будут рады, если я за несколько месяцев подготовлю базис диссертации.

И я пошёл на эту авантюру. Здоровья было море — спорт всё-таки помог очень здорово. 36 дней писал текст диссертации, каждый день по 10—12 страниц. Уникальная производительность! Схема была такой. В девять часов утра садился за стол и, не отрываясь, работал до четырёх-пяти вечера. Потом два часа «носился» по паркам, выгоняя из себя стресс. Возвращался домой, мылся, ел, отдыхал, а затем готовил материалы к следующему дню.

Написал 280 страниц текста. Фактически это была вся диссертация. Для защиты нужны были ещё и публикации. Очереди в единственный на весь СССР журнал «Вопросы философии» растягивались на годы. Закончил писать к началу третьей декады августа, а 6 сентября мне нужно было начинать читать лекции, готовиться к которым я ещё даже не начинал. Чтобы хоть как-то восстановиться, уехал в какой-то санаторий под Минском. Вернулся в начале сентября, сразу занялся подготовкой к лекциям.

И силы свои, похоже, переоценил. В октябре у меня обнаружилась полная нейродистония. Врачи хотели положить в больницу на целый месяц, но я смог «выкроить» только неделю…

Кандидатом наук я стал в 1975 году, к тому времени уже был заместителем заведующего кафедрой.

Всё это «вложилось» в 25 лет жизни.

 

Старт в искусство

 

Я не искусствовед, а пришёл в эту сферу так.

Будучи аспирантом-философом, я совершенно случайно познакомился с группой художников и, наверное, заинтересовал их тем, что был достаточно информированным в разных областях истории философии и истории культуры. Совершенно неожиданно получил приглашение написать маленький буклет к юбилею художника, которого я до этого совершенно не знал.

Наша с ним встреча состоялась в 1973 году. Знаете две башни напротив железнодорожного вокзала? В одной из них и была мастерская. Художники всегда стремятся творить поближе к Богу. Пока до них докарабкаешься, почувствуешь, что такое Олимп.

Я человек академического склада, ко всему привык относиться с осторожностью. Видимо, художник почувствовал эту мою закрепощённость и сказал: поговорим потом, давайте сначала познакомимся поближе. И принёс откуда-то бутылку водки. До этого я пил очень мало, а водку вообще употреблял только раз-два в год. Но перед таким напором доброй энергии, некого магнетизма устоять было невозможно. Уселся за стол. Он куда-то убежал. Вернулся — протирает гранёные (как положено) стаканы. Видимо, на моём лице читалась растерянность, потому что он почти скороговоркой сказал про закуску и принёс луковицу и яблоко. Разрезал, налил и предложил выпить за знакомство, дружбу и творчество. И это всё в течение 5—7 минут. Попробуйте представить себе человека, который лицом к лицу оказывается перед подобным «бушующим ураганом». Конечно, силы моего сопротивления были подорваны. Попытался пить понемножку, но тщетно. Более того, тотчас же была налита ещё одна доза…

Это был первый художник, с которым я познакомился лично. Эталон. Не с точки зрения уникальных творческих способностей (хотя присутствовало и это), а как квинтэссенция той энергетики, которую несут в себе подлинные мастера. Для меня это было полным откровением, так как таких людей в жизни я ещё не встречал. Буквально в течение нескольких месяцев я уверовал, что художник — это какой-то маг, чародей. Стало интересно не просто рассматривать картины. Соответствующих каталогов было собрано множество, но я никогда не связывал конкретную работу с конкретным человеком. Это стало прорывом сквозь слой красок к внутреннему миру мастера. Понял, что настоящие художники — это люди, которые не просто создают образы с помощью кисти, а как бы воплощают их в плоть и кровь, превращают в частицы нашего мира, и он становится богаче. Это не воспроизведение изображения, как на фотографии, а наполнение всего сущего глубинным содержанием.

Кстати, одной бутылкой тогда всё не ограничилось, только яблок больше не было. Таким пьяным жена меня видела впервые, но я не хочу, чтобы образ художника ассоциировался с алкоголем. Совсем не так. Это, скорее, курьёз, детская шалость, которая высвечивает такие высоты и глубины, что почти сразу забываешь о пустяшных забавах. И я всегда вспоминаю о своём первом «наставнике» с благодарностью и теплотой.

Благодаря моему другу, известному фотомастеру Жене Коктышу, я познакомился с целой плеядой художников: и людьми старшего поколения — Щемелевым, Кищенко, Ващенко, Савицким, Шаранговичем, Поплавским, и с совсем молодыми, начинающими свою головокружительную карьеру — Селещуком, Савичем, Исаёнком, Товстиком, Киреевым. Стал бывать на выставках, в мастерских.

Первой в моей коллекции появилась работа Коли Селещука, с которым я познакомился, когда он ещё учился на выпускном курсе театрально-художественного института.

Близилась середина 70-х. В то время в белорусское искусство пришла команда талантливых молодых художников. Сейчас они уже мэтры, достигли пика своей популярности и известности, а тогда были только начинающими.

Можно сказать, что до перестройки и злосчастной Чернобыльской катастрофы, которая «увлекла» меня целиком, я постоянно общался с ними. Даже после того, как занялся разными гуманитарными программами, я устроил несколько выставок за рубежом — в Германии, Бельгии, Австрии, Польше. Художникам в те годы жилось несладко. Тех, кто имел постоянных покупателей на свои картины, можно было пересчитать по пальцам. Большинство же, после того как государство перестало закупать работы, оказалось в очень бедственном положении. Выставки за рубежом, где иностранцы охотно покупали работы, стали для многих наших художников едва ли не спасением.

С одной работой Коли Селещука — «Пейзаж с птичьим гнездом» — я, можно сказать, прожил всю сознательную жизнь. Интересная с ней получилась история. В период «потепления» конца 70-х была сделана первая попытка нормального общения с американцами. Я тогда преподавал в БГУ, активно и много работал в Комитете молодёжных организаций. Узнал, что в Беларусь должна приехать группа из 25-ти американцев. Прогрессивных, естественно, а не каких-нибудь реакционеров-ястребов. И они хотели бы провести вечер в нормальной советской молодой семье. Сейчас это дело обычное, а тогда было чем-то экстраординарным. Иностранцев ещё не привыкли оставлять без контроля.

Из Москвы поступил соответствующий сигнал, и ко мне наведалась целая комиссия. Вроде всё нормально: только-только сделан ремонт (мы как раз переехали в двухкомнатный кооператив на проспекте Пушкина), довольно солидная библиотека, доцент университета — всё подходит. Ко мне должен был прийти молодой американский парень. От неожиданно свалившейся ответственности я напряг всю свою фантазию. В мастерской Коли Селещука, который до этого занимался только графикой и получил даже премию Ленинского комсомола, я заметил две очень необычные, написанные маслом картины. «Пейзаж с птичьим гнездом» была большим полотном метр на метр, разделённым на две половины: слева — унылый зимний пейзаж, справа — тёплый летний день, а снизу посередине — птичье гнездо с яичками. Разделяли же две половины три полосы — красная, чёрная и золотая, почти как флаг ФРГ.

Была ещё вторая работа: на тёмном сиреневом фоне контуры лица, посередине — костёр, а в пламени просматривается какой-то домик. На пламя летят ночные мотыльки. Очень красиво. Это не труженики полей или первопроходцы на БАМе.

Словом, я решил удивить американца. Попросил, и Селещук дал мне эти картины на время. А ещё один друг одолжил несколько западных пластинок: дескать, мы тоже слушаем их музыку.

Блюда приготовили, что называется, на все случаи жизни. Оказалось, зря, так как парень был вегетарианцем. И к искусству он был абсолютно равнодушен. Единственное, что его привлекло, — пластинки. Особенно одна, где на обложке была разместилась карта Чикаго. Американец был родом из этого города. Начал искать свой дом. За весь вечер это было почти единственное, к чему он проявил интерес.

Отдавать картины не хотелось. Попросил продать. Селещук сказал, что стоят они дорого — обе 800 рублей, а у меня месячная зарплата тогда была 230. Договорился насчёт рассрочки. Рассчитался почти через полгода. Теперь это украшение моей коллекции. Горжусь.

 

Старт в благотворительность

 

Сразу же после кандидатской диссертации взялся за докторскую. Пригласили в Сорбону, но туда меня не пустили — слишком молодой, чтобы ехать в капстрану. К тому же ещё не был членом партии. Затем предложили поехать на Кубу, но я отказался, так как должен был родиться Максим. Потом была Буркина Фасо, куда меня направляли читать лекции на французском языке, который я знаю также неплохо, как и немецкий, но там тоже что-то «не срослось». Правда, в заграничную командировку я всё-таки попал, но только в Германию, в Гумбольтуниверситет. Проработал там около года и должен был поступать в докторантуру. Всё, наверное, именно так и произошло бы, если б не очередные превратности судьбы.

В БГУ разразился довольно громкий скандал. И вот с чем он был связан. У меня появилась очень талантливая и способная аспирантка. Впервые мне поручили самостоятельно готовить к защите чью-то диссертацию. Она — молодец, написала очень быстро. Съездили в Москву. Там все тоже остались довольны. После защиты девушка должна была остаться на кафедре. Такое решение принял именно я, так как заведующий был в отпуске. Оказалось, что это место планировалось для внучки очень важного человека. Как говорится, нашла коса на камень. Меня обвинили в том, что «тихой сапой» решил «протянуть» свою аспирантку, хотя всё на самом деле было совсем не так.

А у этой девочки отец тоже был не лишь бы кем, а редактором «Коммуниста Беларуси». На нашей кафедре завязалась борьба, только уже без моего участия. Да, вызывали, «ломали», но я не отступал от занятой позиции.

Началась «война компроматов». Дошло до того, что в Минск приехал секретарь по идеологии ЦК КПСС Медведев. Маятник противостояния качался постоянно, но в итоге победила группировка моих противников, в которую входил и заведующий кафедрой. В гневе он даже пообещал, что моя аспирантка никогда не сможет защититься.

Именно в такой ситуации мы решили-таки пойти на защиту диссертации. Из Москвы приехала милейшая женщина, известный философ с очень богатым житейским опытом. Она посоветовала мне не лезть. Дескать, плетью обух не перешибёшь: мол, не смотря на её положительный отзыв, местные всё сделают так, как им нужно.

Заседание учёного совета вёл заведующий моей кафедрой, председательствующего Стёпина (сейчас известнейший российский философ) тогда не было. Общеизвестно, что преимущество всегда имеет тот, кто ведёт заседание, и начальник пошёл в атаку. Он так облил грязью мою аспирантку, что многие посчитали: на голосовании будут только «чёрные шары». Наверное, правильнее было бы промолчать, но я не выдержал. Сказал всё, что думал. Получилось хорошо. Как ни странно, но мы победили с преимуществом в два голоса. Она стала кандидатом наук.

Заведующего кафедрой потом «убрали», но и мой карьерный рост на этом закончился. Дважды пытался уйти в докторантуру — не пустили. Лишили на кафедре всех постов. Началась системная «травля» всех моих лекций. Очень быстро я оказался в некотором смысле прокажённым и почувствовал себя совершенно готовым к перестройке, поэтому, как только появилось Движение «За демократические перемены», сам пришёл на заседание оргкомитета по созданию Белорусского народного фронта и с зимы 1988 года стал им во всём помогать. Словом, занял позицию открытой оппозиционности действующему режиму.

Весной следующего года мне стали известны некоторые важные факты по Чернобыльской трагедии. Участвовал в заседаниях нескольких круглых столов, неоднократно общался с разными учёными и понял, что Беларусь ждёт страшное будущее. Внёс предложение заняться данной проблематикой. В мае 1989 года меня официально утвердили руководителем Комитета БНФ «Дзецям Чарнобыля», и мы начали вести системную работу. Главным вначале было прорваться в «зону» и получить там объективную информацию. Состоялась поездка в Чериковский и Славгородский районы. «Спрятались под крышу» единственной разрешённой тогда структуры, которая называлась Экологическим союзом. Посмотрел, пообщался с санитарными врачами, поговорил с обычными людьми. Услышал ужасные вещи.

Летом 1989 года я сформулировал для себя программу и стал её выполнять. Сейчас появляются разные версии, связанные с организацией первого «Чарнобыльскага шляху». А ведь идея тогда была моей, и прототипом её можно назвать Пражскую весну 1968 года. Вместе с проведением «шляху»были задуманы Ассамблея чернобыльских народов с соответствующим трибуналом и международный конгресс «Жизнь после Чернобыля». Эти три пункта я утвердил в руководстве БНФ, получил личное одобрение и поддержку Зенона Позняка.

Подготовка перечисленных акций была возложена на меня. И уже после первой я как один из организаторов вместе с Зеноном Позняком и Юрием Ходыко получил первую в своей жизни судимость (как диссидент и оппонент государственной власти). В СССР это означало одно: обратного пути нет. Теперь моя судьба была навсегда связана с борьбой против диктаторского режима и помощью жертвам Чернобыльской катастрофы.

Первый гуманитарный конвой в 1989 году прибыл к нам из Тирасполя: 25 тонн детского питания, которые ушли в Хойники, Ветку и Славгород.

Первый детский дом из Славгорода был перевезён в Минск в начале сентября 1989 года.

Первый «Чарнобыльскі шлях» состоялся 30 сентября.

А в декабре 1989 года первая группа детей поехала на оздоровление в Индию (25 детишек из деревни Стреличево).

В марте 1990-го, когда в чернобыльскую деятельность включились уже тысячи людей, меня избрали в Верховный Совет БССР. Началась новая глава гражданской, политической и общественной жизни.

 

Авторское послесловие

Рассказ Геннадия Грушевого я записал 26 августа 2008 года, а в следующем, то есть в 2009, исполняется 20 лет, как он занялся благотворительностью. Все сделанные добрые дела даже сложно перечислить. Озвучу только один факт. За время реализации программ, созданных фондом «Дзецям Чарнобыля», помощь в оздоровлении за границей была оказана почти трёмстам тысячам белорусских детей. Вдумайтесь в эту цифру. Бывают страны с гораздо меньшим населением.

  •  З кнігі “Арытмія, альбо Код супраціву”

Падрыхтавана да друку 16.10.2009

 

На дадзены момант фонд “Дзецям Чарнобыля” існуе ўжо 20 гадоў. Ён ці не першая грамадская арганізацыя, якая ўзнікла на хвалі гарбачоўскай перабудовы. І здолела ўтрымацца да гэтага часу. За два дзесяцігоддзі намаганнямі фонду на аздараўленне за мяжу выехала больш за трыста тысяч беларускіх дзяцей. А першая група паехала ў Індыю. Было гэта ў снежні 1989 года, 25 дзяцей з вёскі Стрэлічава. І гэта дзякуючы намаганням неабыякавага чалавека — Генадзя Грушавога.

 

Прыступкі да галоўнай справы

 

Генадзь Грушавы нарадзіўся ў Мінску 24 ліпеня 1950 года. Яму было 40, калі пачалася гарбачоўская перабудова. Грушавы з тых саракагадовых, якіх адносяць да апошняга пакалення шасцідзясятнікаў, чыё юнацтва сваім развітальным крылом закранула «хрушчоўская адліга», прыадчыніўшы іх зроку жудасную бездань таталітарызму. Адліга скончылася, але на перабудовачнай хвалі надзея на перамены ажыла з новай сілай.

Бацька Генадзя да вайны скончыў фізіка-матэматычны факультэт у Фрунзе (зараз Бішкек). Прайшоў вайну на перадавой ад званка да званка, ад радавога да маёра — камандзіра палка, з якім штурмаваў Кёнігсберг. Потым служыў камендантам аднаго з гарадоў Усходняй Прусіі, дзе і сустрэў сваю будучую жонку — дзяўчыну з Ноўгарада, вывезеную ў Германію падчас акупацыі. З Прусіі маёра Грушавога накіравалі ў Мінск.

Закончыў Генадзь знакамітую школу № 50, якая спецыялізавалася на фізіцы і матэматыцы, у ліку першых. Але матэматыкам не стаў. Паступіў на філасофскі факультэт БДУ, адолеўшы велізарны конкурс. Вучыўся апантана. Актыўна займаўся спортам — баскетболам, барацьбой, лёгкай атлетыкай.

Навуковую працу пачаў пісаць яшчэ на другім курсе, а скончыў яе на пятым. Тычылася яна буйнога французскага філосафа, ідэаліста, тэолага Нікаля Мальбранша. Давялося вучыць французскую мову і шукаць дарэвалюцыйныя кнігі. Менавіта гэта студэнцкая работа і стала для Генадзя Грушавога своеасаблівым пропускам у аспірантуру, куды і паступіў у 1972 годзе. А ў 1975 абараніў кандыдацкую.

 

Фонд і шлях

 

Як толькі ў Мінску з’явіўся рух «За дэмакратычныя змены», Генадзь Грушавы знайшоў яго сам. І сам прыйшоў на пасяджэнне аргкамітэта па стварэнні Беларускага народнага фронту.

На пачатку вясны 1989 года Грушавы ўпершыню даведаўся пра вельмі важныя акалічнасці Чарнобыльскай трагедыі, а ў маі таго ж года афіцыйна стаў старшынёй Камітэта БНФ «Дзеці Чарнобыля», які потым ператварыўся ў фонд «Дзецям Чарнобыля».

Зараз многія расказваюць, што ідэя правядзення першага «Чарнобыльскага шляху» належыць менавіта ім. На самой справе, за ёй стаяў Генадзь Грушавы, а прыкладам і ўзорам для яго была Пражская вясна 1968 года.

Менавіта тады Грушавы асэнсаваў, што ў грамадскіх структур значна большы патэнцыял, чым у палітычных партый, асабліва на пераходных этапах ад таталітарызму да дэмакратыі. І асабліва ва ўмовах Беларусі, з правакацыйнай трапнасцю ахарактарызаванай Алесем Адамовічам як Вандэя.

Патэнцыял гэты мае лічбавае вымярэнне. Калі ў першым «Чарнобыльскім шляху» (дарэчы, адбыўся ён не 26 красавіка, а 30 верасня) прымала ўдзел 40 тысяч чалавек, то ў сёлетнім — каля тысячы. Сярод тых, хто дваццаць гадоў таму выходзіў на вуліцы пратэставаць, ідэйных прыхільнікаў БНФ было менш працэнта. У астатніх матывацыя была іншай.

За два тыдні да акцыі ўся дзяржаўная прапагандысцкая машына пачала ўнушаць людзям, што «Чарнобыльскі шлях» — выхадка экстрэмістаў. Каб сарваць акцыю, на тую суботу ўлады спецыяльна прызначылі рэспубліканскі суботнік. За межы Мінска людзей вывозілі цэлымі інстытутамі і прадпрыемствамі. Арганізавалі выязны гандаль. Пужалі рэпрэсіямі і эксцэсамі. Не дапамагло. Шлях адбыўся.

 

Справа жыцця

 

У сакавіку 1990 года Грушавога абралі ў Вярхоўны Савет БССР. Пачалася яго палітычная дзейнасць. У тым жа годзе ён стаў старшынёй Беларускай хрысціянска-дэмакратычнай партыі. Праіснавала яна не доўга.

Неаднойчы я быў сведкам таго, як розныя палітычныя лідары імкнуліся перацягнуць Грушавога на свой бок. Не атрымалася. Ён застаўся са сваёй справай. Для людзей. Для дзяцей. Дзеля іх уратавання. Па вялікаму рахунку — уратавання будучыні Беларусі.

Афіцыйна фонд «Дзецям Чарнобыля» нарадзіўся 20 лістапада 1990 года. Так напісана ў пасведчанні Мінюста аб рэгістрацыі, але працаваць ён пачаў значна раней. Фонд — адзін з першых камянёў у фундаменце беларускай грамадзянскай супольнасці.

Існуе больш за 20 тлумачэнняў тэрміна «грамадзянская супольнасць». Адны лічаць, што тут трэба мець на ўвазе ўсіх людзей, якія жывуць у той ці іншай краіне. Другія — толькі тых, хто займаецца пэўнай грамадскай дзейнасцю. Ёсць сваё азначэнне і ў Генадзя Грушавога. Сутнасць грамадзянскай супольнасці, на яго думку, у трох складальніках.

Першы — грамадзянская супольнасць узнікае толькі там, дзе людзі пачынаюць арганізоўвацца самі, а не па ўказцы якой-небудзь партыі ці лідара. Другі — грамадзянская супольнасць павінна вырашаць пытанні, якія цікавяць калі не ўсё грамадства, то хаця б яго значную большасць. Нельга называць грамадзянскай супольнасцю клубы філатэлістаў ці аматараў піва. Трэці — грамадзянская супольнасць узнікае толькі там, дзе яна выступае як раўнапраўны партнёр і, у пэўным сэнсе, як канкурэнт дзяржавы, бо яны займаюцца аднымі і тымі ж праблемамі — экалогіяй, сацыяльнай сферай, аховай здароўя і г.д. Часам дзяржава імкнецца «падмяць» грамадскую супольнасць, зрабіць яе сваёй падначаленай, але ў такім выпадку цалкам знікае матывацыя для ўзаемнага стымулявання. І грамадская супольнасць рана ці позна ператвараецца ў паслухмяны механізм улады, які патрэбны ёй для дасягнення пэўных мэтаў. Партнёр становіцца звычайным служкам.

Чарнобыльская трагедыя для Беларусі стала сапраўдным дэтанатарам грамадскай актыўнасці. Тры гады дзяржава хавала праўду, анічога належным чынам не рабіла, і людзі пачалі аб’ядноўвацца самі. Невыпадкова ў кароткія тэрміны па ўсёй краіне ўзнікла каля 200 структур, якія сталі рэгіянальнай базай фонду «Дзецям Чарнобыля».

Жадаючых уступіць у новую структуру было вельмі многа, аднак ніякіх спісаў тады не было. Толькі ў 1993 годзе, калі Міністэрства юстыцыі запатрабавала «картачкі ўліку», за некалькі месяцаў «з’явілася» 14 тысяч сяброў.

У 1996 годзе пасля рэферэндуму, які паставіў крыж на дзейнасці не падкантрольных уладзе дэпутатаў Вярхоўнага Савета 13-га склікання, у ліку якіх быў і Грушавы, той папрасіў дапамогі ў сваіх паплечнікаў. За некалі тыдняў намаганнямі арганізацый пятнаццаці раёнаў з тых сямідзесяці, якія ў той час дапамагалі фонду, было сабрана 116 тысяч подпісаў супраць скасавання паўнамоцтваў дэпутата Грушавога.

Зразумела, што ўсё гэта вельмі не падабалася ўладзе. Фонд «Дзецям Чарнобыля» пачалі знішчаць. Толькі атрымлівалася гэта вельмі дрэнна. Адзін выпадак асабліва красамоўны.

 

Выстаяць і не скарыцца

 

У часы камуністычнай улады даволі важную ролю выконваў Камітэт народнага кантролю. Яму і загадалі пахаваць першы парастак грамадскай супольнасці. Пачатак 1991 года — і самая першая праверка. Праз некалькі дзён правяраючы ад КНК спытаў Грушавога: што за людзі з розных месцаў Беларусі (да сотні чалавек кожны дзень) прыязджаюць да яго, чым займацца і якія атрымліваюць за гэта грошы? Вельмі здзівіўся, што ўсё адбываецца на дабрачыннай аснове.

Праз дзень зноў запрасіў Грушавога да сябе. «Па сутнасці, — сказаў ён, — я сваю работу закончыў і выканаў загад сабраць парушэнні. Ніхто з вас не мае адпаведнага досведу, таму парушэнняў вельмі шмат. Зараз маё начальства чакае гэтых дадзеных, каб вас знішчыць, але я зраблю інакш. Напішу, што ніякіх «блох» няма, бо добра зразумеў, чым вы тут займаецеся, усё бачыў сваімі вачыма. Лепш пайду на пенсію, чым выканаю іх загад».

Кіраўніцтва КНК было раз’юшана. Пэўны час фонд не чапалі. А потым здарыўся няўдалы жнівеньскі путч, пасля якога не стала КПСС. І народных кантралёраў таксама.

Праз год той кантралёр, ужо пенсіянер, пазваніў Генадзю зноў. Дамовіліся сустрэцца. Аказалася, унучка былога кантралёра вельмі цяжка захварэла, а лячыць яе могуць толькі за межамі Беларусі. Фундатары знайшліся вельмі хутка, і ўжо праз месяц у Германіі дзяўчыне зрабілі ўсе неабходныя працэдуры.

Як кажуць, каментары тут непатрэбныя. Пазней прыйдзе яшчэ шмат правяраючых (з розным узроўнем сумлення), і ўсім ім Грушавы будзе казаць адну фразу: “Дай Бог, каб у вас усё было добра, але можа здарыцца, што менавіта вам спатрэбіцца дапамога такіх людзей, як мы, і вы будзеце ўспамінаць, каму не давалі працаваць”.

Мабыць, прыйдзе такі час і для тых, хто ў 2005 годзе выкінуў штаб-кватэру «Дзецям Чарнобыля» з Траецкага прадмесця, дзе яны месціліся з самага заснавання.

Не прэтэндую на нешта большае, чым на версію, але лічу афіцыйную абструкцыю фонду Грушавога следствам таго, што ўлада добра ведае эфектыўнасць работы фонду. У пачатку 1990-х гадоў людзі з каманды будучага прэзідэнта краіны звярталіся да Грушавога за дапамогай, каб арганізаваць у Шклове адпаведную структуру фонду «Дзецям Чарнобыля». А 9 чэрвеня 1997 года быў створаны дэпартамент па гуманітарнай дапамозе, вынікам дзейнасці якога стала рэзкае скарачэнне гэтай самай дапамогі.

Пагроза навісла асабіста над Грушавым. З-за пераследу з боку Савета бяспекі Беларусі і пагрозы арышту ў сакавіку 1997 года ён быў вымушаны з’ехаць у ФРГ, дзе прабыў да сакавіка 1998-га.

Пасля вяртання з-за мяжы Генадзь Грушавы працягнуў сваю дзейнасць. Аўтарытэт ва ўсім свеце і падтрымка ўнутры краіны былі такімі моцнымі, што ўладзе давялося адступіць.

Фонд «Дзецям Чарнобыля» жывы і сёння. Толькі акцэнты яго дзейнасці крыху змясціліся. У дзевяностыя гады, дзякуючы гуманітарнай рабоце, быў закладзены фундамент для розных сацыяльных праграмаў, арыентаваных на моладзь, жанчын, прафесійныя групы. Таму на пачатку 2000 года з’явіліся новыя напрамкі дзейнасці. Напрыклад, рух «Жаночы форум», які па ўсёй краіне аб’яднаў актыўных жанчын для экуменічнай работы (збліжэнне рэлігій), стварыў сетку дапамогі жанчынам, што падвяргаліся гвалту, перашкаджае гандлю жанчынамі.

У рэгіёнах створана каля 30 моладзевых цэнтраў, у аснове якіх адукацыйная, экалагічная і культурна-асветніцкая дзейнасць. Працягваецца і аздараўленне дзяцей за мяжой. На гэтым фундаменце аб’ядналіся людзі, якія самі сталі носьбітамі пэўных сацыяльных ініцыятываў. А фонд дапамог іх самаарганізацыі.

P.S. Ад моманту заснавання да забароны ў 1996 годзе фондам «Дзецям Чарнобыля» на лячэнне за мяжу было адпраўлена больш за 900 дзяцей з цяжкімі анкалагічнымі захворваннямі. Па лініі фонду ў замежных камандзіроўках (ЗША, Вялікабрытанія, Канада, Японія, Бельгія, Германія) пабывала больш за 200 медыцынскіх супрацоўнікаў — ад загадчыкаў паліклінік да медсёстраў. Пакуль дэпартамент па гуманітарнай дапамозе (2000 г.) не ўвёў ліцэнзавання, па лініі фонду ў Беларусь паступіла гуманітарнай дапамогі, пераважна лекаў, на суму каля 500 мільёнаў даляраў.

%d0%b3%d1%80%d1%83%d1%88%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%b9-%d0%94%d0%95%d0%a2%d0%a1%d0%a2%d0%92%d0%9e %d0%b3%d1%80%d1%83%d1%88%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%b9-%d0%a1%d0%92%d0%90%d0%94%d0%ac%d0%91%d0%90 %d0%b3%d1%80%d1%83%d1%88%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%b9-%d0%94%d0%95%d0%a2%d0%86 %d0%b3%d1%80%d1%83%d1%88%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%b9-%d0%9f%d0%a0%d0%ab%d0%96%d0%9e%d0%9a %d0%b3%d1%80%d1%83%d1%88%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%b9-%d0%92-%d0%9c%d0%90%d0%a1%d0%a2%d0%95%d0%a0%d0%a1%d0%9a%d0%9e%d0%99 %d0%b3%d1%80%d1%83%d1%88%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%b9-%d0%97-%d0%90%d0%b4%d0%b0%d0%bc%d0%be%d0%b2%d1%96%d1%87%d0%b0%d0%bc