Хадыка Юрый

%d0%a5%d0%9e%d0%94%d0%ab%d0%9a%d0%9e

З кнігі "Лёсы"

Заместителя председателя партии БНФ, профессора Юрия Ходыко знают как одного из наиболее рьяных борцов за демократические ценности, но сегодня речь не об этом. По моей просьбе Юрий Викторович рассказывает о своей жизни. В его монологе есть, наверное, и объяснение пресловутой «неформальности».

Первые воспоминания

Я родился в Минске 23 июня 1938 года в семье строителей. Мой отец инженер, родом с Полоччины. Мама из российских беженцев. Отец «нашёл» её во время студенческой практики на кирпичном заводе в городке Красноармейске, который находится западнее Донецка (тогда —  Сталино). Мамина семья (мои дедушка и бабушка) бежала в Красноармейск из-под Курска, мама по национальности русская.

В этом плане более интересна отцовская история. Он участвовал ещё в гражданской войне. Помнил, как его отец по имени Лука подавал прошение царским властям о возвращении фамилии, которой род был лишён за участие в восстании Калиновского. Фамилией Ходыко не пользовались, была кличка «ляхи», как и у всех участников восстания.

Отец ценил свою фамилию, во всяком случае, он отказался от переделки её в «Ходаков» (в армии в гражданскую войну ему настоятельно советовали).

Очень тяжёлое впечатление на отца произвело подавление «мятежа» в Кронштадте, как преподносила это событие большевистская пропаганда. Там он был телефонистом, так как имел четыре класса образования церковно-приходской школы и считался грамотным.

Когда Ленин объявил мобилизацию, отец не остался служить, вернулся домой. Какое-то время занимался «культурным сельским хозяйством», а потом понял, что четырёх классов явно недостаточно и нужно учиться. С трудом поступил на рабфак: крестьянину туда попасть было невозможно, но отцу это удалось, так как с 1926 года он был членом партии.

После рабфака отец преподавал историю в Могилёвской области. (До сих пор не могу себе простить, что не узнал, где конкретно.) В 1931-м он решил учиться дальше. Тогда ему уже исполнилось 30 лет. Без экзаменов его взяли на истфак БГУ. Очень долго я не мог понять почему. Понял это, осознав все особенности нашей истории, так как родители избегали правдивых рассказов про тридцатые годы.

Затем отец пошёл в политех. Рабфаковского образования не хватало, но поскольку у него была очень правильная биография — из селян, участник гражданской войны, член ВКП(б), его приняли на подготовительные курсы. Год он учился алгебре, и с тех пор очень почитал математику вообще. Успешно закончил строительный факультет, а на последнем курсе нашёл себе жену.

Как я понимаю, в значительной степени это тоже было духом времени. Русская по национальности жена могла быть гарантией от возможных преследований.

Поначалу его распределили в Горки, где и родилась моя сестра, но в 1940-м отец оказался в Волковыске: его зачислили в одну из строительных частей НКВД, он строил «линию Сталина».

Как раз с Волковыском и связаны мои первые детские воспоминания. 1941 год. Мне около трёх лет. Мать была поражена «крамками», то есть маленькими магазинчиками Западной Беларуси. В одной из таких крам она меня «забыла». Вращающиеся двери, я толкаю их и хожу по кругу. Через какое-то время прихожу в ужас и начинаю орать. Помню, какой-то человек берёт меня за руку, вводит в помещение и отдаёт матери. Мне запомнились его офицерские сапоги.

Перед началом войны мать увезла нас на лето в Красноармейск.

Отец рассказывал, что имел бронь, но не воспользовался ею и оказался в рядах десятой армии, где командовал небольшими подразделениями сапёров.

Он воевал с 1941 по 1944 год. В конце июля 1944-го в Закарпатье во время довольно дальнего рейда в тыл противника (видимо, с целью разведать пути движения войск) подорвался на мине, которую, скорее всего, установили бойцы украинской повстанческой армии. Его, старшего лейтенанта и человека пожилого, солдаты вынесли на руках за линию фронта, что, на мой взгляд, свидетельствует об авторитете отца в той части, где он служил.

О войне отец почти ничего не рассказывал, только несколько эпизодов. Вот один из них. В 1941 году большая часть войск попала в окружение, и он выходил к своим в компании двух евреев. Шли в основном ночью. Днём евреи говорили: «Ходыко, сходи в деревню за продуктами. Тебя не выдадут, а нам рискованно». Отец ходил. Из окружения они вышли. Свою часть догнали под Смоленском. Запомнилось, что спать в землянке приходилось стоя — настолько она была переполнена.

В 1943-м Красноармейск освободили, и отец приехал на побывку.

Помню, я забрался на шкаф, где лежал отцовский пистолет, и взял его в руки. Он бросился ко мне и отобрал оружие.

Второй раз я увидел отца, когда он был ранен. Санитарный поезд шёл через наш город. Мать взяла меня на станцию.

В госпиталях отец провёл много времени: с августа 44-го почти до самого конца войны. После войны в нашем «полуеврейском» городе он пользовался огромным авторитетом в той конторе, которую возглавлял.

«Учиться, учиться и еще раз учиться…»

В конце мая 1945-го мы вернулись в Минск. Отцу дали небольшую квартирку в доме в самом «устье» улицы Мясникова. (Тот дом давно снесён.) Жили мы недалеко от деревянной церкви, которая считалась железнодорожной.

В том же году, осенью, я пошёл в 60-ю школу. Она находилась недалеко от бетонного моста, что на улице Красивой. Той улицы уже нет, её название упоминается одним поэтом, а здание школы сохранилось.

Наша школа была особенной, в том смысле, что там учились только мальчики. Она чем-то напоминала английскую школу, так как порядки были строгие. Дисциплина считалась нормой.

Меня туда устроили с трудом, в последний момент. Я начинал учиться в первом «Е». После войны пошли учиться дети разного года рождения. Школа была сильно перегружена и работала в три смены.

Первой моей оценкой была двойка. Учительница, Нина Сидоровна Ровдо, посадила меня за первый стол. (Парт тогда не было, сколачивали столы.) Мой стол оказался «раненым» — одна ножка была поломана. Мы выводили в тетрадях перьевыми ручками палочки. На одном из перерывов мой стол опрокинулся, чернила разлились. На первой странице моей тетради образовалась огромная клякса непроницаемо-синего цвета. И хоть я очень старался выписывать палочки красиво, учительница поставила мне двойку.

Потом у нас с ней сложились хорошие отношения, поскольку за все четыре класса я имел почётные грамоты.

У Нины Сидоровны была партизанская биография. Это была ещё молодая женщина, но уже седая. Она умела красиво петь, и ко всем праздникам ей поручалось готовить какую-нибудь песню. Поскольку школа была мужской, она могла подготовить только выступление хора мальчиков, причём лишь из своего класса.

Помню свой первый художественный «опыт». Мы разучивали песню, которая мне очень нравилась, особенно припев: «Там, где пехота не пройдет…». Я очень старался, но учительница обнаружила, что у меня нет музыкального слуха, и попросила больше не приходить…

После первого класса мы учились в основном в третью смену.

Уже были парты. Тяжёлые.

Директор школы (он был без руки) устраивал неожиданные проверки: заставлял все парты поставить на попа, чтобы было видно днище, где ученики хранили недозволенные предметы — ножички, бритвы и т.п. Так укреплялась дисциплина.

Было довольно темно. Зимой при дневном свете мы занимались только на первом уроке, а потом — неяркий свет лампочки. А наши хлопцы придумали удивительный способ борьбы с электричеством. Лампочка выкручивалась, слюнявился кусочек промокашки и вставлялся в патрон. Какое-то время, пока не высыхала слюна, ток поступал, и свет горел. Потом лампочка неожиданно гасла, и уроки приобретали чисто символический характер.

Учительница нашла замечательный способ обучения, который был опробован на мне и моём друге Саше Невзорове. Когда свет гас, она просила рассказать содержание книг, которые мы прочли. Нам ставили пятёрки, поскольку читали мы много — жили ведь недалеко от Пушкинской библиотеки, которая находилась тогда за нынешним Дворцом Республики.

Подавляющее число моих одноклассников считали, что всегда найдутся те, кому быть рассказчиком. В итоге интерес к литературе у них пропадал. (Умение правильно говорить потом принесло мне немало дивидендов.)

Попутно отмечу, что учительница не чуралась и наказаний. Следует отметить, совершенно справедливых.

Тогда очень сильно было влияние улицы, куда как магнитом тянуло. Не избежал этого влияния и я. В третьем классе после самой большой четверти у меня в дневнике появилось много нехороших оценок. Я их стёр. Мама следила за моей учёбой и думала, что у меня всё хорошо. Учительница же внесла ясность. Влетело мне очень сильно.

В старших классах мои отношения с учителями уже были более сложными. Была, например, у нас учительница русского языка — Нонна Яковлевна Нестерова. Если бы не фамилия, назвать русской её было бы трудно. Она была очень большим педантом, а я как-то опростоволосился. За лето успел забыть многое, чему учили. Нестерова же начала наше обучение с диктанта. Ошибок я наделал множество, и до конца седьмого класса завоевать авторитет у неё мне так и не удалось. Тем более, что в седьмом классе я совершил «грубую политическую ошибку». Я прочитал какую-то книжку про порт-артурскую эпопею, остановился на некоем царском адмирале с явно немецкой фамилией и написал о нём сочинение. Это было через несколько лет после войны. Естественно, мои усилия были оценены очень низко.

Кстати, успехи в школе тогда оценивались должным образом. У нас не было такого, что кто-то не хочет «высовываться». У меня часто просили списать. Отказать было неприлично, хотя отношения между ровесниками у нас были довольно жёсткими. Мы часто дрались, до первой крови. Мне до сих пор стыдно, что я не вступился за мальчика, которого били за хождение в калошах и за то, что он — поповский сын.

А ещё у нас был один цыган с патологической склонностью к вранью. Мужской коллектив раздражала откровенная ложь, и влетало ему очень сильно, но что поразительно: после побоев он снова врал.

Порой доставалось и мне.

До 1949 года мы жили очень бедно. Мать не работала. Родилась ещё одна моя сестра, которая заболела полиомиелитом. С нами жила мать мамы, моя бабушка, она работала санитаркой.

Отец хромал, стал инвалидом, работал в какой-то конторе.

Жить на две зарплаты было сложно. В 1948 году у отца случился большой конфликт с властью. Родители прочитали какой-то призыв к строительству индивидуального жилья. Для этого выделялся кредит. Мы жили в двух маленьких комнатах. К нам часто приезжали мамины родственники, постепенно все они перебрались в Беларусь. Какое-то время они жили у нас, теснота была невероятная.

В силу этих обстоятельств было решено строиться.

В парторганизации это вызвало недовольство. Вначале отцу предложили жильё в Молодечно. Моя мать была очень своенравной женщиной. Она была младше отца на 11 лет и часто командовала им. Так вот, она сказала, что в Молодечно не поедет ни за что, потому что дети должны учиться в Минске.

Отец отказался от предложения и вопреки мнению парторганизации взял кредит. Его исключили из партии и сразу же уволили. Он стал писать апелляции, в том числе и в Москву. Пока длилась переписка, наше материальное положение ухудшилось ещё больше.

Из Москвы пришёл ответ, в котором говорилось, что коммунист Ходыко имеет право строиться в Минске. Отец купил в деревне дом и перевёз его. Так мы стали жить недалеко от моей школы.

Естественно, отца везде восстановили — и в партии, и на работе. Вскоре он стал начальником конторы «Белпромсельстрой», которая специализировалась на строительстве кирпичных заводов. Потом она стала проектным институтом.

Так что непокладистость — в генах.

После переезда в новый дом появился какой-то огород. Стало лучше с питанием, и я растолстел, что в мужской школе было воспринято не очень хорошо. Меня стали бить. Сохранилась фотография, где у меня горбинка на носу, — это было результатом удара.

Увеличение размеров моего тела послужило причиной для занятий спортом. И вскоре моя фигура вновь стала нормальной.

В восьмом классе меня избрали старостой. В девятом я стал секретарём комсомольской организации школы. Мне выпала честь выступать на школьном митинге по поводу смерти Сталина.

Основной инстинкт

Была такая традиция: на школьные вечера девочек приглашали девятиклассники, десятые классы от этой обязанности были освобождены. А для того, чтобы традиция «жила», на эти мероприятия приглашались активные восьмиклассники, дабы понять, как они организовываются. Так туда попал и я. Всё было продумано.

Кстати, в нашей школе учился будущий экономист Марк Самуилович Кунявский. Помню, он с большим энтузиазмом танцевал с очень красивой девочкой из соседней школы.

В мужской школе никаких романов не могло быть по определению. Смешанные классы у нас появились, когда я уже был в десятом. Мне нравилась одна рыжеволосая девочка, но она отдавала предпочтение моему другу Боре Кресину.

Потом меня преследовали другие неудачи такого же характера. Перелом в этом плане наступил в БГУ, когда в комитете комсомола я стал заведовать шефским сектором. Обходя заведующих секторами по факультетам, я попал в квартиру Марины Самуйлёнок. Возникла симпатия, которая длилась на протяжении нескольких лет.

Но однажды моя мама предложила мне обратить внимание на девчат, которые снимали соседнюю квартиру и готовились к поступлению. Дескать, девочкам нужно помочь по физике. Так я впервые увидел свою будущую жену Валю. Влюбился с первого взгляда, о чём честно признался Марине Самуйлёнок.

Родители Валентины жили в Клецке. Оттуда приезжало много «конкурентов». Я «сражался» полтора года. Валя хорошо каталась на коньках. Я ходил на каток консультироваться и понял, что от этого занятия мне нужно отказаться.

Поженились мы в 1961 году. В 1963-м родился сын Алексей, жена тогда работала медсестрой в роддоме номер один на Володарского. Она получала около 80 рублей, жить с родителями не хотела.

Потом родился второй сын, Константин.

Материально жили мы трудно. Один пример. После свадьбы мы сняли квартиру. Мои друзья, оценив нашу ситуацию, без нашего ведома забрали наш диван, вернули его в магазин, доложили свои деньги и купили другой диван, раскладной.

И вообще, на новоселье стол был накрыт на двери, снятой с петель и положенной на пол.

Стремление двигать науку

Я закончил школу с золотой медалью и поехал поступать в Московский физико-технический институт (МФТИ), в то время только-только открывшийся по инициативе Капицы. Там были обязательные экзамены для всех, независимо от школьных результатов. Мне удалось набрать лишь 16 баллов. Меня как абитуриента определили в общежитие. Нужно было найти коменданта и получить постельное бельё, но я, провинциал, постеснялся это сделать. Так и спал без наволочки и простыни.

Одним моим соседом по комнате был красивый высокий парень с Дальнего Востока. Он рассказывал про свои любовные похождения. До двух — трёх часов я не мог уснуть, поэтому на письменном экзамене по математике, куда я пришёл невыспавшимся, произошел конфуз: из пяти задач я решил только три. К тому же перевернул чернильницу и залил свой костюм, специально сшитый для поступления.

На устный экзамен по математике я попал к преподавателю-женщине, которая была чем-то сильно раздражена. Наверное, моим пятном. Гоняла меня она долго и поставила тройку, что было необъективно.

Мои соседи экзамены провалили, и перед физикой я спал так крепко, что проспал начало. Меня посадили за первую парту, и, к удивлению преподавателя, я сдал одним из первых. Он поставил мне две пятёрки, что было необычно, так как он видел мои оценки по математике. В итоге я набрал полупроходной балл.

На собеседовании мне сказали, что с такими оценками можно идти в любой московский вуз. Я позвонил в Минск. Мать посоветовала возвращаться домой и поступать в БГУ. Я так и сделал — стал студентом физико-математического факультета.

Меня сразу же избрали секретарём комсомольской организации курса, хоть я и стремился уклониться от общественной работы. В следующий раз мне с огромным трудом удалось отбиться от первых ролей, и меня избрали только в комсомольское бюро.

На первом курсе я поехал в стройотряд на целину, так как считал это обязательным для руководителя комсомольской организации. Я провёл довольно успешную мобилизацию сокурсников на целину, чем завоевал высокий авторитет в глазах секретаря комсомольской организации университета Бобосова. Весельчак, умница, теперь он академик. Страстный любитель женщин, его знакомых называли «бобосянками».

С третьего курса я был ленинским стипендиатом, что для семейного бюджета значило немало. После БГУ попал в Институт физики Академии наук. Дважды отказывался вступать в партию, в 1967-м и 1969-м. Выжил только благодаря поддержке коллектива.

Многие наши разработки были засекречены. Кандидатскую диссертацию я защитил в феврале 1965 года по открытой теме, точнее, по физической аэродинамике. Позже также занимался многими сверхсекретными проблемами, в частности, изучением факела ракеты «Титан» на высоте 15 километров. Наши данные по этой проблематике совпали с американскими выводами, и стало понятно, что мы движемся в правильном направлении. Ничего нового они нам не открыли.

В июле 1976 года я защитил докторскую диссертацию (с приключениями). Я был первым в Академии наук, кто защищался по новым правилам.

Авторское послесловие

Ходыко живёт неподалёку. Иногда я вижу, как он с женой идёт на рынок, который тоже находится рядом. Так что мы с Юрием Викторовичем в некотором смысле соседи.

1 июня 2005 года мы беседовали с ним более двух часов. Что из этого получилось, судить вам.

hodyko1

%d1%85%d0%b0%d0%b4%d1%8b%d0%ba%d0%b0-2