Хашчавацкі Юрый

%d0%a5%d0%90%d0%a9%d0%95%d0%92%d0%90%d0%a2%d0%a1%d0%9a%d0%98%d0%99-img_4165

З кнігі "Лёсы"

О фильме «Обыкновенный президент» сложно сказать что-то новое, а вот про автора этой работы будет интересно узнать всем. Тем более что по моей просьбе он рассказывает о своей жизни сам. Письменно.

Путь в кино

Ни в детстве, ни в юности — никогда я не мечтал о профессии кинорежиссёра. Хотел быть лётчиком, космонавтом, физиком… Правда, любительская 8-миллиметровая кинокамера у меня была — подарок родителей на 12-й день рождения. Я даже снял несколько роликов во дворе: своих друзей, соседей и свою собаку по кличке Малыш. Кроме того, в школе мы ставили спектакли: я даже играл Берлагу в сумасшедшем доме — в пьесе Ильфа и Петрова «Вице-король».

То есть какие-то намёки судьба мне делала, но я их не улавливал. В то время в стране велась дискуссия «физики — лирики». Я, конечно, был на стороне физиков и поступил в Одесский технологический институт на теплофизический факультет.

Тут-то всё и перевернулось, ведь студенческая жизнь — это водоворот: романтика, гитара, авторские песни… В общем, уже через год я стал одним из членов первой одесской команды КВН — той, где капитаном был Валерий Хайт.

Вскоре и я, и все вокруг стали понимать, что лучше всего мне удаётся именно режиссёрская работа. И я начал вовсю заниматься режиссурой: ставил студенческие вечера, режиссировал выступления команды КВН, писал сценарии для телевидения и пытался ставить спектакли в Одесском Дворце студентов. Это и привело к катастрофе: осенью 68-го (!) я организовал в институте поэтический вечер по стихам чешского (!) поэта Людвика Ашкенази, за что меня выгнали из института. Ведь мало того, что я был кавээнщиком — лицом в то время весьма подозрительным и идеологически вредным, я, оказывается, ещё и осуществил политическую провокацию, направленную против ввода советских танков в братскую Чехословакию. Вот меня и выперли, сославшись якобы на академическую неуспеваемость.

Справедливости ради следует сказать, что героем-диссидентом я не был, так как политикой в то время совсем не интересовался, а о событиях в Чехословакии вообще ничего не знал. Просто мне нравились стихи Ашкенази. Разбираться в политике я стал сразу после отчисления из института — было интересно понять: за что? И постепенно вникал в суть произошедшего. Благо, времени было предостаточно, так как пришлось идти работать грузчиком, а значит, руки хотя и были заняты, голова оставалась свободной. И выводы я сделал довольно быстро. Тем более что столкнулся с реальной жизнью.

Через год в институте я восстановился, но уже твёрдо знал, что возвращаюсь только для того, чтобы успокоить родителей, а на самом-то деле хочу стать театральным режиссёром. Правда, как этого добиться, я ещё не представлял.

Помог случай, а также хорошие люди.

После окончания института я по распределению приехал в Минск, где жила моя жена. К тому времени в Беларуси у меня уже были друзья — всё те же кавээнщики (КВН — это что-то вроде мафии: все друг друга знают и поддерживают). Моими минскими друзьями были Аркаша Рудерман, Яша Свирский, Лёня Бондарович и Феликс Соловейчик (он же впоследствии Исаков). В то время КВН как раз прикрыли, но мы объединились и продолжали работать: писали сценарии для молодёжной редакции белорусского телевидения. Поддерживала и проталкивала нас вся редакция. Больше всех с нами возился редактор «молодёжки» Сергей Виноградов, но помогали и Хадарин, и Пенигина, и Петруша, и Чуланов, и Чернушевич — всех не перечислить. Это была первая наша профессиональная школа, где мы многому научились.

Здесь и произошёл тот самый Его Величество Случай. Мы с Аркашей Рудерманом писали маленькие пьесы для детской редакции, и, как это обычно бывает с авторами, бурно спорили с режиссёром — Аллой Иосифовной Матюкевич о том, как нужно эти пьесы ставить. И Алла Иосифовна поступила потрясающе: она предложила главному режиссёру редакции, Николаю Павлову, дать нам возможность самим побыть режиссёрами. И Павлов рискнул.

В дневном эфире нашу постановку случайно увидела директор «Белторгрекламы» Светлана Степанова, которая предложила нам с Аркашей идти работать режиссёрами в рекламу. Так в моей трудовой книжке появилась запись «режиссёр телегруппы».

Но мы с Аркашей понимали, что необходимо иметь ещё и специальное образование. Попробовали поступить в Белорусский театрально-художественный институт (БГТХИ), но там мы проходили под кодовым названием «два еврея из рекламы» и, естественно, получили по «неуду» на экзамене по режиссуре. Я к этому провалу отнёсся философски, а вот на Аркаше, помню, лица не было — его ведь завалили уже во второй раз! Спасла ситуацию моя жена, которая буквально выпихнула нас в Ленинград поступать в театральный институт (ЛГИТМиК), куда мы поступили легко и где проучились пять незабываемых лет.

Наш заочный курс режиссёров вёл великолепный мастер — Владимир Латышев. И все мы обязаны ему прекрасной профессиональной школой.

Вообще-то я считаю, что заочная форма обучения режиссёров самая действенная. Представьте себе: двадцать часов в сутки (а иногда и вовсе без сна) вы учитесь профессии. Так продолжается целый месяц. Потом вы уезжаете домой, где в течение полугода применяете полученные знания на практике. И так два раза в год. Теория естественным образом переплеталась с практикой, и через пять лет мы были готовы к самостоятельной работе значительно лучше, чем студенты очных отделений.

(Кстати, сейчас я начал писать книгу, в которой хочу изложить концептуальные принципы ленинградской школы документального кино и вообще описать то, как и чему нас учили. Надеюсь, я смогу завершить эту книгу, и уверен, что она очень пригодится тем, кто захочет работать в кино или на телевидении в будущем.)

К моменту окончания института я уже работал на телевидении, в главной редакции пропаганды. В данном случае пусть никого не смущает страшное слово «пропаганда» — большего количества антисоветчиков, собранных в одном месте, я до того времени не встречал нигде. Кроме того, мои коллеги по редакции были прекрасными профессионалами, и я многому научился у них. Правда, и сам их кое-чему учил — ленинградская школа давала о себе знать. Во всяком случае, в редакции я считался очень сильным режиссёром: много придумывал, не боялся новой техники и умел ею пользоваться.

Тогда же я понял, что такое творческий коллектив, как много он может создать и как много может погубить — всё зависит от атмосферы, внутреннего климата.

Как мне кажется, настоящая творческая атмосфера в редакции поддерживалась в первую очередь благодаря главному редактору — Юрию Николаевичу Новикову. При этом он не был особенно силён как творец — его журналистские опусы были порой наивны, а иногда и попросту смешны. До сих пор со смехом вспоминаю его закадровый текст к одной из праздничных передач: «…вот уже 60 лет мы в одной руке держим винтовку, а в другой серп и молот. Эх, если б нам свободных две руки!..». Помню, как мы тогда всей редакцией подняли его на смех, а он только по-доброму ворчал, как мог отбивался, а потом согласился с нами, что это глупость.

Мне кажется, что настоящий руководитель должен быть именно таким — не боящимся признать свои слабости, не теряя при этом достоинства.

Но зато он умел рассмотреть творца в каждом из нас, умел защитить нас перед «вышестоящими», отстоять наши позиции! Этого нынешним лизоблюдам с белорусского телевидения никогда не понять, это им недоступно.

Вот так и проработал я несколько лет на Белорусском ТВ, в разных редакциях, с разными журналистами, делая передачи самого разного жанра: и рекламу, и ток-шоу, и конкурсы, и игры, и трансляции, и даже концерты и спектакли.

Правда, я уже тогда стал подумывать о кино.

И тут опять помог случай.

Первый фильм

От сценария о работе Глубокского райпотребсоюза отказались все кинорежиссёры, и главный редактор белорусского «Телефильма» Николай Павлов предложил его мне. (Это был тот самый Павлов, который в своё время рискнул и дал нам с Рудерманом первую постановку в детской редакции, благодаря чему мы и стали профессиональными режиссёрами.)

Естественно, я согласился, даже не читая сценария: глупо было бы упустить такой случай. Сценарий же, между тем, был очень неплох — в нём было то, что обязательно должно быть в сценарии: интересные герои, реальный конфликт и, что самое ценное, ощущение будущего жанра.

Более того, авторы Майя Мартынюк и Нелли Клименко разработали его не в привычном для того времени (да и для нашего времени тоже!) стиле сплошных интервью, а в ситуациях, которые, по замыслу сценаристов, должны были разворачиваться на глазах у зрителей.

Именно это последнее обстоятельство и вызывало сомнения у других режиссёров. И именно такой подход предопределил будущий успех фильма.

Что же касается жанра, то всё в сценарии, начиная с названия — «Тихая жизнь в Глубоком», указывало на то, что снимать надо с доброй и ироничной улыбкой. В итоге должна была получиться документальная комедия.

Итак, мне повезло со сценарием, но ещё больше повезло с предварительным обследованием объекта съёмки. Дело в том, что в Глубокое мы поехали в конце марта. Те, кто помнят времена социалистической плановой экономики, знают, что конец марта — это конец квартала, а в конце квартала трясло всех: нужно было обязательно (хоть удавись!) выполнить производственный план по всем спущенным сверху показателям. И атмосфера на любом советском предприятии тогда накалялась до предела, ведь на карту ставилась квартальная премия всех работников без исключения.

Правда, причина, по которой мы приехали в Глубокое именно в указанное время, к искусству кино никакого отношения не имела. Просто в райпотребсоюз в конце квартала всегда присылали дефицитные товары — так областное начальство помогало районному с выполнением плана. И мои коллеги-женщины (авторы Майя Мартынюк и Нелли Клименко, а также редактор фильма Татьяна Лунёва) правильно сообразили, что в это время они смогут приобрести в Глубоком что-нибудь дефицитное. Если же принять взять во внимание тот факт, что главной героиней фильма должна была стать председатель райпотребсоюза, то совершенно очевидно, что надежды на получение дефицита у моих коллег были далеко не беспочвенными.

Главная героиня, Ангелина Жукова, меня как режиссёра сразу же потрясла. Вообще режиссёру очень полезно влюбляться в своих героев. Я, во всяком случае, влюблялся почти во всех (исключение — главный герой фильма «Обыкновенный президент»: к нему я испытывал не любовь, а другое, не менее сильное чувство).

Что же касается Жуковой, то она действительно была хороша: мало того, что умна и красива, так ещё и обладала невероятной энергией, которой заряжала всех вокруг. Я сразу понял, что найти такую героиню — безусловная удача.

В итоге наш приезд в конце квартала определил и сюжет будущего фильма: было очевидно, что снимать нужно про то, как, какими усилиями «делается» план. Поэтому съёмки главной героини я запланировал на конец июня, а это был не только конец месяца и конец квартала, но и конец полугодия. «Температура» происходящего должна была подняться ещё выше.

И вот почти весь июнь мы потихоньку снимаем всё, кроме основного — главной героини. Нам не очень везёт с погодой: часто идёт дождь. Оператор Володя Гурьян злится на меня за то, что синхронную камеру «Дружба» я заказал на конец месяца — ведь пока идут дожди, можно было бы снять интервью с Жуковой, но без «Дружбы» это сделать невозможно, так как несинхронная камера «Конвас» трещит, как трактор.

Наверное, я бы сдался, но неповоротливость нашей тогдашней технической базы послужила во благо: раз я запланировал эту камеру на конец месяца, то и получил её только в конце месяца. И за два последних дня июня в кабинете Жуковой мы сняли весь основной сюжет «борьбы за план».

Я помню, с какой настороженностью худсовет «Телефильма» пришёл на первый просмотр, помню своё волнение, но больше всего помню первый смешок в тёмном зале, за которым последовал дружный хохот членов худсовета. И хохот не смолкал до тех пор, пока не погас экран.

Через пару месяцев мой первый фильм «Тихая жизнь в Глубоком» получил Гран-при на Всесоюзном фестивале телефильмов в Киеве. Было это в 1985 году.

Семья

Каждый человек должен рассказать о своей семье. И не кому-нибудь, а самому себе. Без этого, мне кажется, невозможно понять, кто ты есть, откуда такой взялся и зачем живешь?

Мои родители познакомились перед войной на Спартакиаде народов СССР: он еврей — она русская, он из Одессы — она из Москвы. Оба были спортсменами: отец — гимнаст и пловец, а мать занималась многоборьем.

Помню, когда я учился в 11 классе, мать принесла мне в школу забытые дома ключи. Шёл урок физкультуры, и мы метали гранату.

— Дай-ка мне! — сказала мама.

Она забрала у меня гранату, прищуренным глазом оценила длину школьного пустыря, разбежалась и…

От удивления учитель физкультуры даже присвистнул — граната улетела метров на 15 дальше самого дальнего нашего броска. Нам было тогда лет по восемнадцать, а маме — под пятьдесят.

Отец привез её в Одессу накануне празднования Нового год: шёл 41-й.

Снова они встретились только в конце 46-го — отцу после немцев пришлось повоевать ещё и с японцами. Он вернулся с четырьмя (!) медалями «За отвагу», с орденом Славы на груди и с бессильно повисшей вдоль туловища левой рукой. Ему предлагали оформить инвалидность, но он отказался (инвалидом быть не хотел) и ежедневно упорно разрабатывал эту свою руку.

Через много лет отец за праздничным столом, устроенным в честь его 50-летия, выпил рюмку водки (уж не знаю, какую по счёту), опёрся искалеченной рукой на стол и, не особо напрягаясь, сделал на ней (!) силовую стойку. Я никогда не умел делать стойку — ни на одной, ни на двух руках.

Моё отчество по паспорту — Иосифович, но наши одесские друзья и соседи называли отца иначе — Ёся.

Слово «жид» я услышал раньше, чем слово «еврей». Это случилось на первомайской демонстрации. Отец вёл меня за руку, он был в выходном костюме с орденами и медалями, и я гордо вышагивал рядом. Мы уже нагулялись, устали, возвращались домой и пытались пройти через милицейское оцепление. Милиционер нас не пустил. Вот от него-то я впервые и услышал — «жид». Это он сказал об отце, улыбаясь и глядя ему в глаза. Если бы не я, была бы драка — я знаю точно, я видел, как отец легко укладывал троих таких, как этот «мусор». Но отец был со мной, он за меня отвечал. Поэтому только сжал кулаки и повёл меня в другую сторону.

Что ещё я знаю о моей еврейской половине? Знаю, что брат отца, дядя Сёма, погиб 10 мая 1945 года в Праге. Помню бабушку, она жила с нами. Её звали Ребекка Соломоновна, она говорила на непонятном, а оттого страшном языке — идише. Из-за этого языка я её недолюбливал. Но когда она умирала, я долго плакал. Отец тоже плакал, но потихоньку — так, чтобы никто не увидел. А я видел.

Почти каждое лето мы ездили в Подмосковье, к дяде Вите — Виктору Ивановичу Жбанову, маминому брату. С отцом они очень дружили, на отдыхе часто (но без фанатизма) выпивали. Выпив, оба начинали хвастаться своей силой, не уступая друг другу ни в чём.

Был, правда, у дяди Вити один «фирменный» номер, который отец повторить не мог. Он брал тяжеленный колун за самый край топорища, зажимал его между указательным и безымянным пальцами и начинал медленно вращать по часовой стрелке. И так много раз.

Я потом пробовал это повторить — ничего не получалось. Более того, за всю свою дальнейшую жизнь я так ни разу и не встретил человека, который смог бы это сделать.

Мамина сестра, тётя Маруся, работала конструктором в КБ Королёва, в Подлипках (Звёздный городок). Это была государственная тайна, но все в семье об этом знали. И, естественно, знали об этом все мои друзья. Но и они тоже этот секрет тщательно «оберегали» и открывали тайну только самым близким людям — своим друзьям и соседям.

Когда запустили первый спутник, я благодаря своей тётке почувствовал прямо-таки родственную связь с космосом и решил стать космонавтом. Родители не возражали, говорили: учись, и тогда обязательно полетишь!

Школу, где я учился, замечательно описал Александр Крон в своей повести о Маринеско. Из этой повести я и узнал, что герой-подводник, «личный враг фюрера номер один», учился в той же школе, что и я. Правда, в то время мы, дети, ничего об этом не знали, потому что имя Маринеско было под запретом. Только через много лет, прочтя повесть Крона, я вдруг отчётливо вспомнил, как наша классная вполголоса рассказывала о каком-то моряке, который учился в нашей школе.

Те послевоенные годы от всех последующих отличались прежде всего ощущением близости неминуемого счастья. Вот, например, я представляю себя на войне на месте своего отца — в грязи, в окопе, под пулями и задаю себе (как бы ему) вопрос: в чём моё счастье? Ответ простой: выжить, вернуться домой, обнять жену, родить и вырастить детей. И ответ простой, и счастье простое.

А наши учителя? Бьюсь об заклад: для них счастьем было просто учить нас. Они дневали и ночевали в школе, устраивали для нас разнообразные кружки, концерты самодеятельности, ходили с нами в походы и даже организовали школу танцев.

Большинство из них после войны остались в одиночестве, и мы, ученики, стали их детьми.

Вообще в те послевоенные годы дети реально, а не на словах, были наивысшей ценностью, и наши родители тянулись изо всех сил, чтобы поднять нас на какой-то другой, для них самих недосягаемый уровень.

Помню, как меня решили учить музыке. У нашей соседки по коммунальной квартире было пианино, и она стала давать мне уроки. У нас пианино не было, но отец нашёл выход: он раздобыл где-то нарисованную клавиатуру и заставлял меня «играть» на ней. Правда, толку с такого учения было мало — нужен был настоящий инструмент. А поскольку денег на пианино тоже не было, то мне купили аккордеон. И каждый вечер отец клал этот аккордеон к себе на колени, я усаживался напротив и начинал играть, как на пианино. А отец разводил и сводил меха — качал воздух. Эта экзекуция продолжалась не меньше часа. «Ты не устал?» — с надеждой спрашивал я. «Ничего-ничего, не беспокойся, играй. Мне полезно, я разрабатываю руку» — стиснув зубы, отвечал он.

Это и было счастье — такое, каким родители его себе представляли. В конце концов, они добились своего, вывели нас на новый уровень. Парадоксально, но именно это обстоятельство и породило драматическую коллизию: мы выросли другими, и наше представление о счастье тоже было другим. И всё чаще от старших мы слышали упрёки: «Тебе что, больше всех надо? Слишком умным стал!»

Они были правы: их счастье было в том, чтобы довольствоваться малым. Но и мы были правы — для счастья нам нужно было значительно больше. Они хотели, чтобы мы стали просто хорошими инженерами, а нам нужны были дальние страны и алые паруса.

Это был не пресловутый конфликт поколений, это родились и стали разбегаться, по законам Галактики, параллельные миры.

Так или иначе, но играть на пианино я научился, а позже освоил и несколько аккордов на гитаре. Благодаря этим аккордам я и познакомился со своей будущей женой.

У неё был ироничный склад ума, острый, как бритва, язык и очень красивые ноги. Звали её Тамарой, она приехала из Минска в Одессу с друзьями в надежде отдохнуть, и я устроил ей тот ещё отдых («тот ещё отдых» я устраиваю жене до сих пор). Пару лет после этого мы переписывались и в конце концов поженились.

В загсе мы долго ожидали вызова на церемонию росписи. Начало процедуры почему-то задерживалось, и в нашей всегда весёлой компании повисла напряжённая тишина. Вдруг Тамара посмотрела на часы, сокрушённо вздохнула и сказала: «Ох, и засиделась же я в девках!» Раздался дружный хохот.

Ей тогда было 22 года, и она не умела зажигать газ. Подозреваю, что и её мать, а соответственно моя тёща, Фаина Львовна, тоже этого не умела. В доме всё делали бабушки — родные сестры Ася Марковна и Фрума Марковна. Впрочем, по отчеству в нашем доме их никто не называл — просто Ася и Фрума, как лучших подружек.

Они любили нас беспредельно, отдавали нам лучший кусок, потакали во всём и исподволь, незаметно управляли нашей жизнью.

Когда я просыпался, я слышал из-за двери голос Фрумы: «Асенька, какой ужасный на улице ветер! Разве можно сегодня выходить без шапки?!»

Я шёл в туалет, а из-за двери опять доносилось: «Без шапки сегодня можно заработать воспаление легких!»

Я садился завтракать, и снова: «Юра, у Вас такая красивая шапочка! Вот она висит в прихожей, на вешалке!»

Конечно же, всё кончалось тем, что в тёплую погоду я выходил из дома в шапке, которую терпеть не мог.

Весь дом был буквально пронизан любовью, заботой и пониманием. Правда, с тёщей, Фаней, однажды мы всё-таки поссорились: не сошлись во взглядах на итальянский неореализм.

Вечерами дом был полон друзей. Мы допоздна пели под гитару, рассказывали анекдоты, резались в преферанс и даже крутили рулетку. Было шумно, но поскольку это нравилось нам с Тамарой, то это «нравилось» и Фане, и Асе, и Фруме.

Тетради моя жена проверяла по ночам (она была учительницей русского языка). Я терпеливо ждал, иногда помогал, стараясь «ускорить процесс». До сих пор помню некоторые фамилии: Криштафович, Дрындрожек… Помню тетрадки Гены Шульмана — даже по ним было понятно, что это способный хулиган.

К счастью, проверка тетрадей не помешала рождению сына. Когда я забирал его и жену из роддома, он сладко спал. Я взял сына на руки, а он вдруг открыл один глаз и внимательно посмотрел на меня. Это был странный взгляд, но теперь-то я понимаю, что просто будущий программист элементарно меня отсканировал.

Как он плакал по ночам, я не помню. Лучше всего об этом могли бы рассказать Ася и Фрума, но их уже нет. Они уходили от нас по очереди: сначала старшая, Ася, а потом и Фрума.

К тому времени Тамара уже умела не только зажигать газ, но также менять утки и бороться с пролежнями. Мы возвращали долги.

Вот, собственно, и всё о моей семье. Что-то, возможно, я приукрасил, а что-то недосказал. Впрочем, кто поступает иначе?

Да, забыл рассказать ещё вот о чём: и мои родители, и родители моей жены научили нас самому главному на свете бизнесу — все свои средства вкладывать в детей. Лет пятнадцать назад, в начале 90-х, я получил в Германии приз — пять тысяч немецких марок, сумму по тем временам несусветную. Жена взяла в руки эти деньги, подумала и предложила: «Давай купим Тимке компьютер. Он ведь так это любит!»

На компьютер и потратили всё до копейки.

Недавно, когда моему сыну нужно было лететь в очередную командировку — в головную организацию фирмы, в которой он работает (фирма разрабатывает программное обеспечение по всему миру), он огорчённо вздохнул и заныл: «Ну вот, опять в Париж… Надоело!»

У него тоже своё, другое, представление о счастье. И нам с женой это нравится.

P.S. Я уже дописывал рассказ о своей семье, когда подошла Тамара и спросила: «А про наших собак и котов ты написал? Нет? Тогда обязательно напиши, а то подумают, что наша семья неполная!»

Взгляд на настоящее

Редактор, попросивший меня изложить свой взгляд на настоящее, прислал пояснение того, какой материал он хотел бы от меня получить. Вот это пояснение: «Как и все предыдущие вопросы, этот тоже без политики. Вы много где бываете, а поэтому Ваш взгляд на то, что происходит в мире и в нашей стране, особенно интересен».

Ну что ж, я действительно много где побывал. И у меня сформировался свой взгляд на то, что происходит в мире. Попробую объяснить этот «свой взгляд» на одном примере.

Дело было в Америке. Мы с моей школьной подругой ехали на машине из Чикаго в штат Висконсин, чтобы увидеть один из самых необыкновенных музеев США — “House on the Rock”, по-русски “Дом на скале”. Я сидел за рулём, мы съехали с хайвэя на небольшую двухполосную дорогу, въехали в маленький городок, и тут я увидел дорожный знак, смысла которого не понял. В Америке очень часто под знаком есть ещё и поясняющая надпись, а поскольку скорость была большая, то прочесть надпись я не успел.

— Что там было написано? — спросил я у своей подруги.

— А это, милый мой, тебя предупреждают, что здесь живёт глухой ребёнок, и ты должен ехать помедленнее, — ответила она.

— Здесь что, интернат для глухих детей? — я притормозил.

— Нет, не интернат, просто здесь живёт один глухой ребёнок. Видимо, вон в том доме, — и подруга кивнула в сторону небольшого аккуратного дома, мимо которого мы как раз проезжали.

— Это что, они установили знак ради одного ребёнка?

— Конечно, иначе мэра этого городка ни за что бы не выбрали!

Так я на деле познакомился с движущей силой американских выборов.

Позднее, по приезде домой, я везде, где только мог, взахлёб рассказывал об этом дорожном знаке. Мои собеседники скептически морщились, и все как один отвечали почти одно и то же:

— Они это делают не от чистого сердца, а потому, что им нужны голоса.

— Да на…рать мне на то, что не от чистого сердца! — я начинал заводиться. — Главное, что они это делают! Де-ла-ют! А наши “от чистого сердца” умеют только человека в грязь втоптать. И ещё воровать — тоже от чистого сердца.

— А там что, не воруют?

— Думаю, что тоже воруют, только не как у нас — не все, или не абсолютно все. И знак ради одного глухого ребёнка в отличие от наших ставят!

Вот так. Рассказал эту историю и понял, что одно из пожеланий редактора — обойтись «без политики» — я выполнить не сумел. Хотя история эта простая, житейская.

Дальше — больше. Высказаться «без политики» о том, что происходит в нашей стране, на мой взгляд, попросту невозможно. Правда, недавно одни пацаны попробовали «без политики», даже придумали себе название — «Третий путь», имея в виду, очевидно, то, что первые два, путь власти и путь оппозиции, — это не для них, это политика.

Но ничего не получилось. Оказалось, что делать мультики так же стрёмно, как и выходить с протестами на улицу. Они не пошли в политику? Ну что ж, не беда, политика сама пришла к ним. Ничто не забыто, никто не забыт!

В общем, единственное, что я могу попробовать сделать, дабы удовлетворить просьбу редактора, — это не ругать власть. С ней и без моей ругани всё ясно. Я предлагаю другое: давайте спокойно, без скандалов, разберёмся с самими собой.

Пару лет назад мне довелось отсидеть 10 суток в изоляторе временного содержания на Окрестина за участие в несанкционированном митинге под девизом «Так жить нельзя!». В день, когда меня выпустили, я встретил своего хорошего знакомого, бизнесмена.

— Как дела? — спросил я его.

— Ой, плохо! — вздохнул он. — Ну когда же вы там что-нибудь сделаете?!

Никогда! Никогда «мы» не сможем «что-нибудь сделать» без него. Но он этого не понимает — он, хоть и бизнесмен, но всё ещё СОВОК. И ждёт свободу так же, как когда-то ждал квартальную премию и тринадцатую зарплату: дадут или не дадут?

Не дадут!

Свобода не девушка по вызову, она — дама порядочная, ей нужна ЛЮБОВЬ.

В общем, должен огорчить своего приятеля: без ЕГО любви к свободе ЕГО бизнес невозможен. Причём закон этот универсальный, он касается всех. Вопрос только в одном: когда мы это поймём?

Когда это поймут белорусские селяне, которые с завистью смотрят на городских, чья «среднемесячная зарплата составляет 209 (?!) долларов США»?

Когда это поймут горожане, которые с завистью смотрят на селян, чья «среднемесячная зарплата составляет 150 (?!) долларов США»?

Когда это поймут предприниматели, которые с интересом наблюдают за тем, как избивают журналистов?

Когда это поймут журналисты, которые с увлечением пишут статьи о том, как сажают предпринимателей?

Когда же, наконец, мы, партизаны, выйдем на свободу, каждый из своего лесочка?

А вообще-то правильно взглянуть на настоящее можно только после того, как заглянешь в будущее.

Загляните, не пожалеете.

Авторское послесловие

Монолог Хащеватского мне прислали по электронной почте 30 августа 2005 года из «Хартии». По каким-то техническим причинам Наташе Радиной удалось сделать это только с третьего раза, и за старания ей отдельное спасибо. Как выяснилось, «напрягал» её я не зря.

%d1%85%d0%b0%d1%89%d0%b5%d0%b2%d0%b0%d1%82%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b91 %d1%85%d0%b0%d1%89%d0%b5%d0%b2%d0%b0%d1%82%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b92 %d1%85%d0%b0%d1%89%d0%b5%d0%b2%d0%b0%d1%82%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b93