Краўчанка Пётр

%d0%9a%d0%a0%d0%90%d0%92%d0%a7%d0%95%d0%9d%d0%9a%d0%9e

 

  • З кнігі “Судьбы”

 

О приключениях нашего бывшего Чрезвычайного и Полномочного Посла в Японии хорошо известно, поэтому мы решили не касаться этой темы, а просто побеседовать с Петром Кравченко «за жизнь».

Что из этого получилось, судить вам.

 

Детство дипломата. Будущего

 

Я родился 13 августа 1950 года в городе Смолевичи, хотя реальным местом рождения является деревня Слобода этого же района. Мой отец в нелёгкие послевоенные годы был направлен туда по партийному призыву поднимать развалившийся колхоз. Времена были неспокойные. Мама рассказывала, что по лесам ещё бродили бандиты. Председателю выделили старый деревянный дом.

В семье было три сына. Старший, Михаил, умер. Я был самым младшим. Отца часто «забирали» на различные партийные мероприятия. Мать рассказывала, что ей нередко приходилось засыпать с топором в руках, так как запор на дверях был хлипким, а семья председателя всегда вызывала определённый интерес.

В целом же мои земляки были людьми добрыми. Кстати, Смолевичский район я не считаю своей родиной. Мы там жили всего несколько лет. Моя настоящая родина — Вилейщина-Мядельщина: маленькая деревня Язвинки (по линии дедушки), что в пятистах метрах от местечка Куренец Мядельского района, некогда принадлежавшего Сапегам. Бабушка родом из деревни Русаки, что близ Княгинина. Это уже Мядельский район.

Отец родился в Лоевском районе Гомельской области, хотя род Кравченко во времена столыпинской реформы был вывезен в Сибирь. Во время войны отец служил в спецкоманде, задачей которой был захват немецких документов, прежде всего гестаповских. Он вспоминал, как в Витебске им удалось спасти очень много ценных гестаповских бумаг, впопыхах брошенных бегущими фашистами в топки печей.

Фамилия мамы — Милькото. Такая фамилия была практически у всех жителей её деревни. Кстати, бывший министр жилищно-коммунального хозяйства — мой дальний родственник. Он удивительно похож на деда, только ростом дед был метр девяносто пять.

Благодаря историку профессору Рассадину мне удалось проследить генеалогическое древо своего рода до шестого — седьмого колена. Если мужские имена ещё знакомы, то женские абсолютно не похожи на современные, самое известное из них — Мальжбета.

Дед Сергей Васильевич Милькото (ему тогда было всего шестнадцать лет) женился на бабушке (ей тоже было шестнадцать) Александре Александровне Шиковец. Очень любопытным было сватовство. Русаки — глухое место. Тамошняя пуща не такая, как Налибокская или Беловежская, но всё равно довольно большая. Даже сейчас она тянется на сорок километров.

Дед долго думал над «аргументацией», так как бабушка была из состоятельной семьи. За ней давали солидное приданое. Дед был чернобровым красавцем, и сердце бабушки, когда она его впервые увидела, ёкнуло. Убедил её он очень просто: «Сашенька, поехали к нам. У нас весело. Чугунка проходит. Из окна будешь каждый день видеть паровоз».

В семье бабушки (четырнадцать детей) все были очень музыкальными, она играла на лютне. Её любимый брат Пётр (в честь которого меня и назвали) в 1911 году уехал в Санкт-Петербург, стал офицером, был одним из первых русских лётчиков. Во время первой мировой войны его ни разу не сбили. Затем он стал заместителем коменданта Кремля. В 1937 году был репрессирован, его арестовали… из-за жены. Во время гражданской войны он женился на бывшей актрисе Императорского Мариинского театра. Её все называли «тётя Лёля». В 1920 году Пётр перевёз жену в Русаки. Среди её вещей был и очень редкий по тем временам граммофон, а также уникальная книга издательства Брокгауза и Ефрона — не знаменитые словари, а художественные произведения разных авторов, например, того же А.С.Пушкина.

Затем был заключён Рижский мир, и Русаки отошли к Польше. Границы как таковой ещё не существовало. Тёмной апрельской ночью в районе Долгиново Пётр на подводе перевёз жену на территорию Советской России. В 1936 году об этом вспомнили, кто-то «капнул». Через год его расстреляли…

В деревне я привык к труду и благодаря этому смог чего-то достичь в жизни. В четыре года уже пас гусей, потом свиней, коров, коней. В пять лет полол огород, в шесть — собирал лекарственные растения. Когда начал учиться, ни разу не ездил в пионерские лагеря, все каникулы проводил в деревне. Умею делать всю деревенскую работу.

Хорошо знаю, что такое «свирепянка». Так называют сорняк, который добавляют в корм скоту. Колючее растение, свирепое. Бабушка собирала его в «постилку». Мы всегда ей помогали, брали «постилки» поменьше. А ещё она очень хорошо пела и была знахаркой. Это передалось ей от её мамы. Помню, к ней довольно часто приходили разные люди и просили сделать «выписку». Что это такое? Берётся кусочек сахара или чёрного хлеба, бабушка что-то пишет на нём иголкой, молится и произносит слова, которые могут показаться абракадаброй. Знахарство — симбиоз христианства и язычества. Самое главное — помогало: дети переставали «писаться», кричать по ночам. «Выписка» выводила «рожу», чему я был свидетелем.

 

«Родился в рубашке»

 

О детстве можно рассказывать очень долго. Запомнились случаи, когда я чуть не погиб.

Мне было полтора года. Я выбежал на деревенскую дорогу, сел и начал играть в песке. Мама и бабушка сидели в ста метрах на скамейке под тополями. Красивое солнечное утро, и вдруг с горки срывается конь с возом и мчится ко мне на огромной скорости. Маму и бабушку «парализовало», добежать они не успевают, я опасности не понимаю. Удивительно, насколько лошадь умное животное: она расставила ноги, я оказался между колёсами и не понял, что произошло.

Спустя три недели после этого случая на меня упали ворота. Огромное белорусское гумно, массивные деревянные ворота весом в несколько пудов. Под ними я ползал. Никто не знает, что произошло. Безветренный день. Как незаряженное ружьё однажды стреляет, так и ворота порой срываются с петель без чьей-то помощи. Вытащили меня из-под них без сознания. Страшные ушибы головы и тела, но есть Бог. Завезли в больницу, обследовали — ничего серьёзного. Через три дня меня уже выписали.

Ещё прошло время. Мама нарядила меня в красное. Я вышел играть на лужок. Никто не подумал, что там пасётся стадо индюков, и они меня рано или поздно заметят. Индюки исклевали мне всё лицо. Глаза, слава Богу, уцелели.

Я твёрдо уверен, что у каждого из нас своя судьба.

Расскажу ещё одну историю, которую я часто вижу во сне.

Мы очень любили играть в футбол, хоть мячи тогда были большим дефицитом. Наша деревня располагается недалеко от речушки с поэтическим названием Севач. Это балтское название, что ещё раз доказывает, откуда произошли литвины. Я придерживаюсь мнения, что литвины являются своеобразной смесью славян и балтов, что и составляет основу белорусского этноса.

Зимой позёмка сдувает снег с берегов реки и обнажается ровная, словно укатанное футбольное поле, земля. Для детей после долгих часов учёбы это просто чудо. Когда Севач полностью замерзала, мы играли самодельными клюшками в хоккей, естественно, без коньков. Когда появлялись полыньи, предпочитали футбол.

Помню, мне было лет восемь, плавать я не умел (научился только через два года после этого случая). Мы играли настоящим футбольным мячом, его мне подарил друг деда по партизанскому отряду, москвич по прозвищу Светофор. (Он был подрывником, отсюда и прозвище.) Мяч был тёмно-красный, кожаный. Зависти по этому поводу было много.

Естественно, после сильных ударов мяч летел в сторону реки и оказывался в полынье. Я его часто вытаскивал, старался быть первым, поскольку было заведено, что игру продолжает команда того игрока, который спасает мяч. По льду я обегал полынью, потом ложился на живот и шестом вынимал мяч из воды. Так было и в тот раз. Лежу, слышу, как подо мной трещит лёд, брат что-то кричит, но мне хотелось «рисануться». Мяч оказался в моих руках. Я повернулся к своим, начал вставать и в этот момент провалился. Но не ушёл под лёд, а стал карабкаться. Выполз. Настоящий страх по этому поводу испытал много лет спустя, когда понял, чем всё могло закончиться.

 

Знания — сила

 

Мой папа строил дороги, поэтому мы часто меняли место жительства.

В первый класс я пошёл в Свири. Потом был Кривичский район, который упразднили, как и организацию отца. Мы переехали в пригород Молодечно, затем и в сам город. Таким образом, у меня было в разное время шесть классных руководителей и очень много одноклассников.

В Кривичах я играл в футбол и твёрдо решил стать профессиональным футболистом. Минское «Динамо» для меня тогда было чем-то святым. Появились первые телевизоры, и мы могли смотреть репортажи.

В 1963 году мама, которая тогда заканчивала кооперативный техникум, взяла меня на стадион. Я видел, как играл Хасин, и был счастлив. Потом произошла маленькая жизненная трагедия: я понял, что не стану профессионалом. Мне было 16 лет. Я рыдал.

К слову, это был очень урожайный на грибы год. Мы с братом дважды в день ходили в лес. Каждый приносил по пудовому (!!!) кошу белых. Свои первые часы я заработал именно тогда. Дед сдал сушеные грибы и получил за них больше 150 рублей. Тогда килограмм сушеных грибов принимали по девять восемьдесят, следовательно, мы насушили свыше 15 килограммов. Нетрудно представить, сколько их было сырых.

За «грибы» мы купили всё — школьную форму, учебники, велосипеды и т.д.

В это трудно поверить, но за день я двумя руками собирал пуд черники — это показатель деревенской женщины в самом расцвете сил.

Мне хотелось быть первым, и было приятно, когда той же бабушке меня хвалили. Кстати, она довольно хорошо готовила. Помню, пекла чёрный хлеб на лопухах. Свежий хлеб, молоко или сливки, тёртая черника — вкуснотища! Вы пробовали такое блюдо: кислая брусника, залитая кипячёной водой, с горячей картошкой? Нет? А я пробовал. Очень вкусно. Это рецепт XIX века, к сожалению, теперь забытый.

Небольшой городок Кривичи включили в состав Молодеченского района. Само собой, Кривичский район упразднили. Это произошло, если верить полулегенде, по инициативе двух человек — Евгения Ивановича Скурко (Максим Танк) и Сергея Васильевича Притыцкого. Согласно народной байке, они собрались, и Евгений Иванович сказал: «Зачем так много районных центров и почему Мядельский район такой маленький?» Решили укрупнить. Сразу же появилась песенка с такими словами «Максім Танк і Прытыцкі прапілі раён Крывіцкі».

Позднее, когда мы уже подружились с Евгением Ивановичем, я поинтересовался у него, правда ли то, о чём говорят. Он очень долго смеялся и говорил, что всё неправда.

Мысленно возвращаясь в те годы, я вспоминаю неофициальные олимпиады-викторины. Суть их состояла в следующем. Я и мои друзья перечитали все романы Дюма, которые имелись в школьной библиотеке. Идя домой из школы, мы задавали друг другу вопросы, то есть просили назвать те или иные незначительные детали: например, названия населённых пунктов, виды оружия и военной формы. Это развивало память, внимательность. Подобные вещи я затем «перенёс» на истфак БГУ. Темой была история живописи. Бывало так, что знатоки по памяти могли назвать до пятисот картин. Таким образом, мы как бы окончили еще один вуз.

Будучи министром иностранных дел, я включал в программы визитов обязательное посещение знаменитых местных музеев и галерей. Происходило это потому, что когда-то я прочитал книгу, которую рекомендую всем: мемуары Ильи Эренбурга « Люди, годы, жизнь». Я увидел своими глазами то, о чём читал.

Впервые в антикварный магазин я попал в Вильнюсе, куда мы с мамой приехали покупать секцию. В антикварном я «заболел». Первую книгу купил за 15 рублей (не знаю, как мама дала такие деньги!).

Я довольно часто бывал в Вильнюсе: в Молодечно садишься на «Чайку», и через несколько часов ты уже в столице Литвы. Бродишь по старому городу, заходишь в букинистические магазины, покупаешь вкусный литовский хлеб, сыр и вечером возвращаешься обратно.

К слову, уже студентом я съездил во Львов, Ригу, Таллинн. Срываться куда-нибудь было моим хобби. На четвёртом курсе, получая стипендию Карла Маркса (100 рублей. Кравченко тогда был единственным подобным стипендиатом в республике. — Прим. авт.), я мог себе позволить поехать на выставку экспрессионистов и двенадцать часов простоять в очереди, с перерывом на вокзальную ночёвку.

Вопроса, куда поступать, по большому счёту, не было. Все вокруг, и я в том числе, понимали, что это будет только исторический факультет. История моего поступления интересная и поучительная. Кто-то мне подсказал, что есть заочная форма подготовки к поступлению. В начале десятого класса я написал в БГУ, мне пришло контрольное задание. Эта форма обучения была платной: нужно было перечислить 12 рублей 50 копеек, за семь месяцев написать четыре контрольные и прибыть в Минск на месячную подготовку.

Я посчитал такой вариант подходящим, так как сразу поступить на истфак было практически невозможно (десять человек на место). Реальный же конкурс был сорок человек на место. Набирали-то немало — 125 человек (пять групп): 60—70 «медалистов», остальным оставалось 40—50 мест, а желающих было несколько тысяч.

По первой контрольной я получил четыре с плюсом, что меня сильно заело. Я пошёл в библиотеку, взял все учебники за первый курс истфака и проштудировал их. Остальные три контрольные работы были оценены очень высоко.

На вступительных экзаменах нужно было сдавать четыре предмета. Я понимал, что меня спасут только двадцать баллов. Первые три я сдал на пятёрки и узнал, что последний, историю, будет принимать сам декан факультета Пётр Захарович Савочкин. Он смотрел, чтобы не было блатных и взяткодателей (поступление стоило дорого). Савочкин увидел мои оценки и подумал, наверное, так: парень из Молодечно, следовательно, здесь может быть что-то нечисто.

Я отвечал ему то, что было написано в вузовском учебнике, то есть то, чего не проходили в школе. Он «пытал» меня минут сорок, потом, не говоря оценку, попросил позвать того, кто за меня болеет. Я привёл маму (она ждала на улице). Меня попросили погулять, а маму поздравили и сказали, что по уровню знаний меня можно зачислять сразу на второй курс. Она, естественно, расплакалась от счастья.

Мы сели в электричку, и я стал жевать (перед экзаменом абсолютно ничего не ел) дефицитную докторскую колбасу с помидором. Но проглотить эту вкуснятину не смог — на нервной почве у меня случился приступ почечных колик.

Потом в моей жизни было много учёбы. По большому счёту, я и сейчас учусь, когда читаю книги.

 

Авторское послесловие

Поговорить с П.Кравченко мне посоветовал Саша Федута, который рассказал такую историю. Он писал свою очередную книгу и часто бывал в Ленинке. Сотрудники поведали, что тайком наблюдали за ним и ещё одним человеком, который всегда брал много книг. Этим «вторым» был именно Пётр Кузьмич Кравченко, который навестил меня 5 сентября 2005 года.

%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%b2%d1%87%d0%b5%d0%bd%d0%ba%d0%be-%d0%bc%d0%b0%d0%bb%d1%8b%d1%88 %d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%b2%d1%87%d0%b5%d0%bd%d0%ba%d0%be