Манаеў Алег

%d0%bc%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%b5%d0%b2-1

З кнігі "Лёсы"

 Результаты социологических исследований Независимого института социально-экономических и политических исследований, созданного профессором Манаевым в 1992 году  и ликвидированного властями в 2005 г., нередко вызывали неприятие как у властных структур, так и у оппозиции. Это красноречиво свидетельствует об их объективности.

Этот дальний Дальний Восток

Я родился ещё при Сталине, 3 февраля 1952 года, во Владивостоке. Прожил там четыре года, потом родители переехали в Хабаровск, а в 1964-м — в Минск: отец, который был военным журналистом, получил назначение в окружную газету «Во славу Родины». Во Владивостоке мы жили почти в самом центре города, рядом с заливом Золотой Рог, однако почти все мои детские воспоминания связаны с Хабаровском.

Сейчас много говорят о растущем азиатском влиянии во всём мире. Люди в разных странах относятся к этому настороженно. Как говорится, “Восток — дело тонкое”. Но я воспринимаю это совершенно нормально, поскольку среди моих друзей и сверстников было немало китайцев и корейцев. Хабаровск расположен на слиянии двух рек — широкого, почти в три километра Амура и Уссури, по которой проходит граница России с Китаем. Мы часто бегали туда купаться. Помню китайские фанзы — круглые дома с одной комнатой и конусовидной крышей.

Я согласен со многими экспертами, которые считают, что XXI век станет веком Азии — Китая, Японии, Кореи, Индии и других стран Азиатско-Тихоокеанского региона. За последние пятнадцать лет я побывал в трёх десятках стран и имел массу возможностей наблюдать, как люди работают, отдыхают, как складываются их отношения в семье и на работе. На мой взгляд, азиаты отличаются особой внутренней энергетикой и целеустремлённостью, невероятной работоспособностью и самодисциплиной. Именно эти человеческие качества, а не просто природные ресурсы обеспечивают им перспективы развития. Современному западному миру, не говоря уже о славянских, арабских или африканских странах, этих качеств явно не хватает.

На Дальнем Востоке прожил почти тринадцать лет, и в определённом смысле это легло в социально-психологическую основу моего характера. Например, я часто ощущаю, что моё восприятие окружающего мира заметно отличается от восприятия многих людей, с которыми я здесь общаюсь — белорусами, русскими или поляками.

Например, одним из самых первых бессознательных впечатлений, которое я, по словам матери, получил ещё у окна роддома на Тигровой улице, было впечатление от Тихого океана — огромного, бесконечного, движущегося пространства. С другой стороны — такая же бескрайняя и вечно шумящая тайга. Когда в конце 80-х рухнул «железный занавес», и я стал выезжать за рубеж, от увиденного там я не испытал шок. Сознание миллионов советских людей было потрясено тем, что их привычный мир является лишь частью огромного, динамичного, потрясающе разнообразного мира. Известно, например, что в США люди довольно часто меняют работу и в поисках её переезжают из штата в штат, нередко с восточного на западное побережье, за пять тысяч километров. В среднем за свою жизнь американцы меняют место жительства пять-шесть раз. Если для большинства наших людей такой образ жизни был в диковинку, то для меня — нет, хотя за пределы СССР и я раньше не выезжал. Наверное, то самое ощущение бесконечности и постоянной динамики окружающего мира, возникшее в раннем детстве, проникло глубоко в подсознание и сформировало своего рода внутреннее “пространство свободы”. Поэтому стремление к переменам и свободе для меня стало важнее, чем стремление к стабильности и порядку.

У многих белорусов, как и у других народов, веками живущих в пределах ограниченных пространств, заметна настороженность к переменам, нередко стабильность выступает как альтернатива динамике. Поэтому современная глобализация, расширение пространства (географического и социально-культурного) воспринимается ими как угроза традиции, как нечто, разрушающее «мой родны кут». Безотносительно к тому, какая в данный момент политика, кто генсек или президент, многие испытывают психологический дискомфорт, когда внешнее пространство свободы опережает внутреннее.

Другое заметное психологическое отличие, которое я часто ощущаю, — это разница в активности. Мне кажется, исторически на Дальнем Востоке люди были активнее, чем здесь, что, возможно, также связано с географией. Я помню, в моём детстве школы закрывались при морозе ниже 30 градусов. Это значит, что при температуре минус 29 градусов мы продолжали учиться, причём не день-два, а неделями. Летом тайфуны нередко сносили крыши домов и ломали вековые деревья. В Беларуси такое трудно себе представить. Вероятно, постоянные вызовы окружающей среды в сочетании с бескрайними пространствами формируют способность их преодолевать, развивают чувство инициативы.

Но, с другой стороны, Дальний Восток не зря называют дальним, от Москвы — девять тысяч километров. С точки зрения экономического и культурного развития по сравнению с Беларусью, с её тысячелетней христианской культурой и европейскими традициями это, конечно, периферия.

Впрочем, с культурной средой, особенно театральной, я был тесно связан с раннего детства. Моя мама — также журналист, работала в отделах культуры разных СМИ и писала о театре, а бабушка — бывшая актриса и режиссёр народного театра, поэтому я часто бывал за кулисами и за годы детства и юности пересмотрел почти весь мировой классический репертуар. Кстати, именно с театром связана одна давняя детская история. Мне было пять лет, когда бабушка повела меня в местный ТЮЗ на спектакль «Два клёна», который сегодня часто вспоминают, потому что в похожем спектакле когда-то играли братья Качинские, оказавшиеся ныне на вершине польской политики. По сюжету двух мальчишек похищает и мучает Баба Яга, но в конце концов она тонет в реке, и добро побеждает зло. После спектакля, как обычно, мы пошли за кулисы. Вдруг я вижу, что нам навстречу идёт та самая Баба Яга, которая только что «утонула в реке». Улыбается, говорит бабушке: «Ой, Лёлечка, какой у тебя хороший внучек! Дай-ка я его поцелую!» — и пытается меня обнять. Я в ужасе кинулся бежать, куда-то свалился. В общем, случился шок, и у меня пропал дар речи. Несколько дней я вообще не мог говорить, а потом началось сильнейшее заикание. Больше года по нескольку раз в неделю меня водили к логопеду, который восстанавливал мне нормальную речь. До сих пор, когда волнуюсь, заикание проскакивает. Вот такую своеобразную цену мне пришлось заплатить за «приобщение к высокому искусству».

Росли мы вдвоём с братом, который младше меня на восемь с половиной лет. Сегодня имя политолога и журналиста Юрия Дракохруста хорошо известно в Беларуси. Фамилии у нас разные, потому что мама развелась с моим отцом, когда мне не было и четырёх лет, и вышла замуж за Александра Дракохруста, поэзию которого у нас также многие знают и ценят.

На Дальнем Востоке я побывал ещё дважды. Первый раз в начале 70-х, когда учился на журфаке БГУ и захотел навестить места, где родился. У меня был вызов на летнюю практику в ведущую хабаровскую газету. Но в деканате мне сказали, что студенты журфака после этого курса должны практиковаться только в белорусских газетах, и я получил отказ. Мне стало обидно, и, как говорится, нашла коса на камень. Я сдал сессию досрочно и прошёл практику в газете Минского района “Ленінскі шлях”, где за месяц выполнил план, рассчитанный на два. К концу июня представил в деканат все необходимые документы и уехал на два месяца в Хабаровский край, где большую часть времени провёл в командировках как корреспондент «Тихоокеанской звезды» в самых экзотических местах. Кстати, фото с лососем сделано именно там, на Охотском море.

Второй раз я побывал на Дальнем Востоке уже в отпуске, когда после окончания БГУ пришлось служить в армии командиром танкового взвода. Грех было не воспользоваться такой ситуацией. И с тех пор, уже свыше тридцати лет, на своей малой родине не бывал. Конечно, Дальний Восток с его бескрайним океаном и тайгой всегда будет жить во мне, но вот уже больше сорока лет я живу в Беларуси и как гражданин и человек отождествляю себя с этой замечательной страной, её историей и культурой.

«Кирпичики» знаний

Здание нашей начальной школы в Хабаровске было необычным, в девятнадцатом веке там располагалась гимназия. Три этажа, толстые стены из тёмного красного кирпича. В первый класс пошёл первого сентября 1959 года. После первого урока мы все выбежали во двор. Там, как и во многих школах того времени, стояли клетки с различными животными. Мы должны были за ними ухаживать, что мне очень понравилось. Среди этих клеток, особенно с кроликами, я буквально дневал и ночевал.

Цвет школьных стен запомнил по следующей причине. Среди младших классов проводился городской конкурс поделок. Я сделал из пластилина макет школы, и получил первое место. И не потому, что я показал некий особый художественный талант, а потому, что решил сделать модель со строгим воспроизведением всех деталей: не просто разлинеил пластилиновые стены, а вылепил каждый «кирпичик» отдельно. Представьте, что значит слепить таким образом трёхэтажное кирпичное здание. На работу ушёл почти месяц. Помню также, что когда мне присудили первое место, я застеснялся и не вышел на сцену. Отличником я никогда не был, но учился хорошо.

В Минске я попал в школу номер четыре (что рядом с «ленинкой»), поскольку она была ближайшей к гостинице при Доме офицеров, где мы жили несколько месяцев по приезду в Беларусь. Оказалось, что это была одна из самых элитных школ города, так как рядом находился ЦК КПБ. Прямо за школой был дом, где жили Т.Мазуров и П.Машеров. Района “пыжиковых шапок” на улице Пулихова тогда ещё не было, и вся партийная верхушка проживала здесь.

Безусловно, это тоже сказалось, ведь вокруг меня была «золотая» молодёжь. Многие из детей высокопоставленной номенклатуры были весьма «продвинутыми». Они больше знали: например, читали журналы «Америка» или «Англия», которые невозможно было купить в киосках, бывали на различных закрытых просмотрах и пр. Когда во второй половине шестидесятых в советскую культуру стал проникать рок (тогда его называли “биг-бит”), то одна из первых минских групп “Funny Foxes” появилась именно в нашей школе. Вместе с рок-культурой стал проникать и сам “дух” западного мира. Это было время молодёжной революции на Западе, и мы это чувствовали.

В 1968 году случилась «пражская весна». Я помню, как сформировался кружок из учеников нескольких столичных школ, где активно обсуждалось всё, что происходило в Чехословакии. К слову: одними разговорами всё не заканчивалось. Мне тогда было только шестнадцать лет, а ребята постарше имели определённые контакты за границей. Всё это не могло остаться вне поля зрения КГБ. И вот в начале мая отец, который тогда был ответственным секретарём газеты «Во славу Родины», пришёл домой и спросил, как у меня дела. Я стал что-то рассказывать про кафе, встречи, дискуссии, а он мне сказал, что к нему в редакцию пришли двое чекистов и сообщили, что я замечен в сомнительных собраниях и контактах с иностранцами. Поскольку никаких «преступных действий» я «ещё не совершил», то отца просто предупредили: дескать, у меня могут быть серьёзные неприятности. Таким образом, впервые в поле зрения КГБ я попал ещё весной 1968 года, и с тех пор мне не раз приходилось сталкиваться с этой организацией.

Жизненный жребий

Школу закончил в 1969 году. В старших классах я всё время колебался между выбором в пользу естественных и общественно-гуманитарных наук. В девятом и десятом классах занимался в заочной школе факультета журналистики МГУ, куда каждый месяц посылал письменные работы. Но параллельно увлекался биологией и химией. Моим школьным приятелем был известный сегодня политолог Сергей Николюк, который в минских школах считался «химиком номер один». Мы с ним часто соревновались на городских олимпиадах по химии. Он занимал первые места, я — вторые, чем горжусь и по сей день. После долгих колебаний я всё-таки решил стать журналистом. Чёрт меня дёрнул, потому что часто об этом жалею.

Кстати, от журналистики меня отговаривали, прежде всего родители, которые сами были журналистами и знали, в чём суть этой профессии. Ведь на самом деле советская журналистика являлась частью идеологического аппарата, обслуживавшего коммунистическую власть. Но это в юношеской психологии — идти наперекор всему, набивая собственные шишки.

Я решил поступать в МГИМО, где незадолго до того открыли факультет международной журналистики. Попасть туда было очень трудно, нужно было иметь характеристику из ЦК комсомола, утверждённую в ЦК компартии. В 1969 году из Беларуси в МГИМО поступало четверо человек. Первый секретарь ЦК ЛКСМБ утвердил наши характеристики, а секретарь ЦК компартии по идеологии — сопроводительное письмо. Вначале был очень жёсткий конкурс документов, и те, кто его прошёл, приехали в Москву. Поступление в МГИМО происходило на месяц раньше, чем в других вузах. Я уже сдал два экзамена, когда меня вызвали в приёмную комиссию и сказали, что произошло досадное недоразумение и меня не могут принять ни с какими оценками, поскольку у меня не хватает минимального комсомольского стажа. А в комсомол меня приняли в школе гораздо позже других, да и то со скандалом.

В итоге я отнёс документы на журфак МГУ, где меня знали по успешной учёбе в заочной школе. Там сдал три экзамена на пятерки и один на четвёрку, и всё равно не поступил, так как в тот год среди школьников проходной балл был двадцать из двадцати.

В конце лета я вернулся в Минск и с зачётной ведомостью МГУ пытался поступить в БГУ, инъяз или пединститут. Но мне везде отказывали, давая понять: хотел «идти на самый верх», так теперь получи «низовку».

Через пару месяцев нужно было идти в армию, и я временно устроился в газету «Железнодорожник Белоруссии». Но через месяц мне повезло — по зачётной ведомости МГУ меня согласились взять на филфак Гродненского пединститута, о чём до сих пор вспоминаю с благодарностью. Там и были заложены основы моего гуманитарного образования. Во-первых, в Гродно находилась богатейшая библиотека, которую немцы не успели вывезти в Германию, и там было много старых книг. Помню, как запоем читал дореволюционный трёхтомник «История испанской инквизиции» со старинными гравюрами под папиросной бумагой, многотомные собрания сочинений Шекспира, Лопе де Веги, Мольера, Бомарше, Гюго. Во-вторых, там ещё были преподаватели из «старой гвардии», которые прошли через «большую чистку» и ГУЛАГ.

Один случай вообще уникальный. Мама приезжала меня навещать, я рассказывал ей про учёбу. И оказалось, что преподаватель, который вёл у нас античную литературу и часто читал на память длинные отрывки из Пиндара или Овидия на древнегреческом или латыни, когда-то учил и её! Во время войны мама жила в Алма-Ате и поступила на филфак эвакуированного туда Ленинградского университета, а он был ссыльным профессором и читал там лекции. В Гродно вернулся после 1956 года, когда истёк срок «поражения в правах».

Летом 1970-го я перевёлся на второй курс журфака БГУ (спасибо декану Г.В.Булацкому) и на протяжении полугода досдавал почти два десятка зачётов и экзаменов. А на пятом курсе мы устроили нечто вроде «локальной революции». Тогда программы большинства курсов были насквозь пропитаны марксистско-ленинской идеологией, всё находилось под контролем деканата, среди студентов было немало стукачей. Мы захотели это изменить. Вначале обращались в ректорат, но, естественно, там нас не поддержали. Тогда мы написали письмо П.Машерову, а потом и секретарю ЦК КПСС, главному редактору «Правды» М.Зимянину, причём добились того, чтобы письма дошли до адресатов. В итоге наших лидеров пригласили «на переговоры» к заведующему отделом науки и образования ЦК КПБ. После нескольких месяцев этих “поисков правды” были приняты решения, частично удовлетворившие наши требования, но в целом, конечно, всё осталось по-прежнему.

Однако зачинщикам “студенческого бунта” решили отомстить. Меня, например, планировали взять на работу в «Знамя юности» — лучшую белорусскую газету того времени, но вместо этого “забрили” в армию. Выбор был простой: или до шести лет тюрьмы “за уклонение от исполнения конституционного долга”, или два года офицерской службы. Пришлось прослужить командиром танкового взвода в лесу под Любанью. Это был самый тяжёлый период в моей жизни. Дело было не только в том, что в армии пространство свободы сведено к минимуму. Представьте моё состояние в то время: ведь в юности я мечтал стать рейнджером и бороться с коммунизмом с оружием в руках по всему миру, а вместо этого вынужден был учить солдат «давать отпор врагам коммунизма», к тому же меня постоянно «пас» майор из особого отдела.

За это время в «Знаменке» сменилось руководство, и мой поезд ушёл. После нескольких безуспешных попыток устроиться куда-нибудь в СМИ я пришёл к главному социологу Беларуси профессору Г.П.Давидюку, который возглавлял в БГУ кафедру философии и социологическую лабораторию. Дело в том, что на старших курсах журфака я часто сбегал слушать лекции на отделение философии, а дипломную работу написал по социопсихолингвистике. Георгий Петрович её рецензировал, оценил на «отлично», и потому моё появление в форме старшего лейтенанта два года спустя воспринял довольно спокойно. Так, в июле 1976 года я стал младшим научным сотрудником Проблемной лаборатории социологических исследований БГУ и с тех пор работаю в белорусской социологии уже тридцать лет. Кстати, буквально через пару месяцев к Г.П.Давидюку пришли люди из КГБ и пытались убедить его, что в социологии, «на переднем крае идеологической борьбы», мне не место. Однако Давидюк был не только крупным учёным, но и сильным, влиятельным человеком, и, как тогда говорили, взял ответственность на себя.

В 1982 году я защитил кандидатскую, а в 1991-м — докторскую диссертацию, обе по проблемам СМИ и массовой коммуникации. Так что определённой связи с журналистикой я никогда не терял.

Независимая социология и семья

В конце восьмидесятых всё вокруг “сдвинулось”. В то время у меня были тесные научные связи с Тартуским университетом. А многие “сдвиги” пошли именно из Прибалтики, и так получилось, что мои эстонские коллеги оказались в эпицентре этих событий. Весной 1988 года я приехал в Тарту по научным делам и попал на учредительный съезд Эстонского народного фронта. Можете представить мои впечатления. Лидеры ЭНФ сказали мне, что в их журнале “Родник” на русском языке опубликована интересная статья историка Зенона Позняка, которую он не смог опубликовать в Беларуси. Мне дали её прочесть и порекомендовали встретиться с автором. Вернувшись в Минск с кипой материалов от ЭНФ, я позвонил Позняку. Помню, наша первая встреча состоялась на набережной Свислочи, неподалёку от мастерских, где тогда работал Позняк. Мы проговорили несколько часов. Это было за две недели до публикации его знаменитой статьи «Куропаты — дорога смерти».

Многие из нас в то время принимали участие в формировании демократических структур, важнейшей из которых тогда был, безусловно, БНФ. Однако со временем всё больше стали проявляться противоречия между идеологией национального возрождения и тем, что я называю “пространством свободы”. Поэтому осенью 1990 года вместе с группой единомышленников мы создали Объединённую демократическую партию Беларуси (предшественницу нынешней ОГП). На её организационном съезде я выступал с докладом по уставу, а брат Юра — по программе, хотя ни он, ни я так и не стали членами партии.

Вскоре возникла идея создать структуру, которая стала бы заниматься независимыми социальными исследованиями и методами науки для способствования развитию демократии и гражданского общества в новой Беларуси. Так в начале февраля 1992 года возник Независимый институт социально-экономических и политических исследований, с которым с тех пор тесно связана моя жизнь. В апреле 2005 года НИСЭПИ был ликвидирован Верховным судом РБ, но мы перерегистрировали его в Вильнюсе, а в Беларуси продолжаем работать как группа учёных — частных лиц.

За эти годы мне трижды представлялась возможность работать в структурах власти. Первый раз, осенью 1988 года, мне передали приглашение секретаря ЦК КПБ по идеологии В.Печенникова работать в его аппарате — курировать социологию. Второй раз, в 1992 году, предложили работать в создаваемом управлении информации в аппарате В.Кебича. В третий раз, в сентябре 1997 года, после моего выступления на президентском саммите в Вильнюсе открывалась возможность работать в администрации А.Лукашенко. Но я отказался от всех этих возможностей, поскольку мне было ясно, что в наших условиях «расширять» пространство свободы изнутри власти невозможно. С какими бы намерениями и перспективами ты туда ни пришёл, объективно ты будешь его только «сужать».

Что касается моей семейной жизни, то тут всё по-другому. С женой Ларисой мы познакомились ещё студентами в общежитии БГУ. Перед самой защитой диплома состоялась свадьба. Сегодня нашему сыну Кириллу уже больше тридцати, он эколог по образованию, но вынужден работать в бизнесе, имеет свою семью. Дочери Наташе восемнадцать, она учится на отделении информации и коммуникации факультета философии и социальных наук БГУ, где я читаю курсы по теории и социологии коммуникации. До сих пор я часто сомневаюсь, правильный ли выбор сделал тогда, в семнадцать лет, когда стал изучать людей и общество, а не морских обитателей и природу. Но в своём семейном выборе не сомневался никогда, он оказался самым верным. Если в нашей стране пространство свободы постоянно “сжимается”, то в семье оно остается неизменным. Поэтому именно семья, так же как и вера в Бога, является для меня главным источником радости и силы.

Авторское послесловие

Олег Тимофеевич немного опоздал к тому времени, которое мы оговаривали по телефону. Извинившись, он рассказал, что был в прокуратуре, где получил официальное предупреждение. Этот нюанс ещё раз свидетельствует о том, что кто-то очень опасается независимых социологических исследований.

А записан наш разговор был 30 декабря 2005 года.

%d0%bc%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%b5%d0%b22%d0%bc%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%b5%d0%b23

%d0%bc%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%b5%d0%b2

%d0%bc%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%b5%d0%b2-3 %d0%bc%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%b5%d0%b2-4 %d0%bc%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%b5%d0%b2-5