Розум Вера

%d1%80%d0%be%d0%b7%d1%83%d0%bc1

З кнігі "Лёсы"

Мы умышленно не стали говорить с Верой Михайловной о её сыне. И вообще, я ни о чём её не спрашивал. Вера Михайловна сама рассказывала обо всём, часто плакала. Получился монолог, очень похожий на одну большую слезу-судьбу.

Дочь «врага народа»

Считайте, с четырнадцати лет я осталась без отца. Иду со школы, вижу, папу ведёт милиция. Спросила, в чём причина ареста. Отец махнул рукой. Некоторое время я бежала рядом, потом милиционеры велели идти домой.

Прихожу, а в доме всё разбросано, мама плачет, младший брат тоже. Я поинтересовалась, что произошло. Мать сказала, что делали обыск.

Мы жили в Смолевичах на зарплату отца — он работал строителем. После его ареста жить стало не на что. Мама «взяла» квартирантов. Рядом с нашим домом находилась машинно-тракторная станция, зимой туда приезжали механики ремонтировать технику.

Мамины сёстры жили в деревне. Их мужья работали трактористами, зоотехниками. Они нам всегда помогали. Тётя из Москвы присылала старую обувь, одежду.

Время шло. Летом на каникулах я работала в близлежащем колхозе, собирала клубнику. Женщины пололи, а мы, дети, собирали за ними траву. Денег в колхозе не платили, только записывали трудодни. Для нас и это было весомой поддержкой.

После окончания семи классов я поехала в Минск поступать в зубоврачебную школу. Поступила. Приехала учиться, а мест в общежитии нет, денег тоже нет. Мой дядя, который был хирургом, сказал, что в учёбе нет особого смысла, поскольку после зубоврачебной школы меня пошлют в район. Учитывая, что я хорошо училась в школе, было бы резонней вначале окончить её и поступить в мединститут.

Проучилась я тогда неделю, а потом бросила и приехала домой. Из Минска приходили открытки с предложением вернуться, но я этого не сделала. Пошла в восьмой класс. Мне уже исполнилось шестнадцать лет.

За учёбу тоже нужно было платить, но, правда, небольшие деньги. Первый год помогали родственники. Потом мама сказала, что им тоже тяжело. Рядом жил сотрудник Осоавиахима, и он устроил меня туда секретарём. Одновременно я вела бухгалтерию, чему меня научила старшая сестра, которая работала бухгалтером на МТС. Таким образом, я и работала, и училась в школе.

Потом началась война.

Приказано выжить

Немцы приближались. Колодищи уже горели. Нашу семью милиция эвакуировала в деревню. Жара. Множество беженцев. В колодцах нет ведёр. Хорошо хоть, что у нас были кружки. Самолёты летают, бомбят. Мы оделись во всё лучшее: дескать, если убьют, будем выглядеть хорошо.

Во время эвакуации взять что-то с собой было очень трудно. Наспех собранные чемоданы и те побросали. Постоянно хотелось есть.

В деревне мы пробыли недолго, услышали, что немцы уже в Смолевичах. Возвращаться было страшно, однако мама настояла. Наш дом не был закрыт, а тогда уже действовали мародёры. Мама пошла первой, мы остались в деревне. Прожили там ещё несколько дней, потом тоже вернулись в Смолевичи.

Сразу же после начала войны объявили мобилизацию. Призвали мужа старшей сестры, но он попал в окружение под Борисовом и вернулся назад.

Первое время можно было как-то жить: колхозы, магазины, склады разграбили; люди разобрали рис, крупы, макароны, муку. Продержались месяцев пять, потом начался голод.

В нашем доме всегда бронировались комнаты для офицеров — это было учтено в местном совете. До войны у нас останавливались командиры Красной Армии, приезжавшие на учения, нас же выселяли.

Пришли немцы, и получилось практически то же самое — нам приказали освободить две комнаты. Благодаря этому мы не умерли с голоду. Во дворе находилась полевая кухня, и офицеры приказывали денщикам приносить нам суп.

Затем уже стала организовываться немецкая власть, и одновременно возникли партизанские отряды.

Я как дочь «врага народа» считалась благонадёжной, и подпольщики решили устроить меня в районную управу. По рекомендации школьного учителя географии меня вызвали на «собеседование» в лес к партизанам. Кстати, я не знала, зачем меня вызывают, потому, когда из кустов мне навстречу вышли люди с автоматами, даже немного испугалась. Мне предложили сотрудничать с партизанами (для этого нужно было устроиться на работу к немцам) или уйти в лес. Я тогда была молодая и наглая, поэтому попросила дать сутки на размышления. Они согласились.

Дядя посоветовал мне идти работать к немцам. Он сказал, что они никогда не победят, а сразу становиться партизанкой — значит, быть чьей-то «подстилкой».

Таковым и был мой ответ. Партизаны объяснили, как со мной будет поддерживаться связь.

Своя среди чужих

Я устроилась в белорусскую народную самопомощь (БНС) секретарём. Беженцев было много, им требовалась помощь. Составлялись списки, и на каждого человека в месяц выделялось десять килограммов муки и литр молочного отгона. На мельнице работал связанный с партизанами человек по фамилии Мельников. По его указанию я добавляла в списки «мёртвые души». Списки подписывал бургомистр, который во всём доверял Мельникову. О связях последнего с партизанами я тогда ничего не знала.

Директором молочного завода был немец лет тридцати пяти. Я просила наливать больше отгона, так как беженцам не хватает. Он шёл мне навстречу.

Я ездила в Минск за газетами оккупационных властей для беженцев. Одновременно мы распространяли среди них листовки, подпольную газету «Советская Белоруссия», поскольку информация всегда считалась действенным оружием.

Однажды мне поручили вручить листовку самому начальнику БНС. Но как это сделать? Дождалась, когда все уйдут с работы домой, и положила прокламацию себе на стол. Утром пришла первее всех. Со мной в кабинете сидел руководитель самообороны. Как только он появился, сказала, что мне кто-то подбросил какую-то бумажку. Он прочёл и приказал передать её начальнику БНС. Последнего в кабинете не оказалось, и я положила листовку в карман его пальто.

Через моего двоюродного брата профессора-медики Клумов и Онищенко передавали партизанам медикаменты. Брату тогда было пятнадцать лет, он боялся переправлять сразу много лекарств, поэтому оставлял их у меня.

После смерти Вильгельма Кубе начались массовые аресты. Моя знакомая врач ушла вместе с детьми в партизаны. Она дружила с начальником пропагандистского отдела Тамило, который вскоре тоже ушёл вслед за ней. Побыл в отряде дней десять, всё разузнал и, как сейчас говорится, всех «сдал».

Меня взяли сразу же. В районной управе БНС арестовали одиннадцать человек. Привезли в Минск, на «Володарку». К слову, Тамило ехал вместе с нами.

В тюрьме нас раздели догола, пересмотрели все вещи, бросили в подвал, в камеры. В подвале на женщин было страшно смотреть: побои, синяки, и я поняла, что меня ждёт.

Допрашивали всех по отдельности. Переводчик-латыш сказал мне: «Твой отец был против Советской власти, а ты помогаешь партизанам!» Меня били до тех пор, пока я не потеряла сознание. Затем облили водой. Когда я отошла, привели на очную ставку с одним из наших сотрудников, которому я передавала листовки. К счастью, делалось это без свидетелей, потому я стала всё отрицать и заявила, что он меня оговорил, так как безответно ухаживал за мной.

Начали бить его. Меня отправили назад в камеру.

Потом были ещё допросы. Жизнь мне спасла случайность. Я стояла лицом к стене в коридоре гестапо. Мимо проходил офицер СС, который у нас когда-то квартировал. Я простояла аж до полуночи, и на допрос меня никто не вызвал.

На «Володарке» я провела шесть месяцев, потом был концентрационный лагерь.

Вынужденный тур

Фронт приближался к Минску. Арестантов стали вывозить. От подобревших конвоиров я узнала, что профессора Клумова отправили в Тростенец. С ним арестовали и моего двоюродного брата.

В марте нас всех вывезли из тюрьмы на улицу Широкую, где стояли бараки, переделанные из конюшен. Опять раздели догола, стали поливать холодной водой из шланга — таким образом охранники уничтожали вшей и готовили нас к отправке в Германию. Всю нашу одежду отправили в «прожарку», где многие вещи сгорели.

Через несколько дней в товарняке нас привезли в Кёльн. По дороге кормили только селёдкой, воды не давали. Очень многие умирали прямо в вагонах. На остановках открывались двери, и мы выбрасывали трупы.

В Кёльне нас кормили макаронами. Еду накладывали в шапки, платки, галоши, а кому-то и прямо в руки.

Из Кёльна повезли в Париж. Там нас не приняли, поскольку думали, что мы беженцы, а мы оказались политическими.

На машинах нас доставили в Шербур и разместили в бывших наполеоновских казармах. Там я впервые попробовала улиток. Вначале их никто не ел, но потом врачи заставили, так как мы были очень слабы.

На следующий день мы уже работали на военном заводе. Я делала арматуру для дотов.

Через четыре месяца нас вывезли из Шербура. Оказалось, американцы сбросили с самолётов листовки, где обещали уничтожить город, если будет оказано сопротивление.

Так я оказалась в Штутгарте, где мы проработали два месяца вместе с немецкими «политическими». Их кормили еще хуже, чем нас.

Затем нас отправили в шахты недалеко от Бухена. Разместили в клубе: стулья занесли на сцену, а в зале поставили двухэтажные нары. Даже никаких постелей не было. На работу нас водили за семь километров от места ночёвки.

В штольнях не было чем дышать. Мы разрабатывали шахты. Пыль, карбидные лампы.

Так было и 9 мая 1945 года: нас загнали в шахты, а затем приказали выйти — конец войны.

Мы вернулись в клуб. Вечером появилось американское командование. Нас сразу же обильно покормили. Врачи провели обследование. Позднее подошёл украшенный берёзками эшелон, к каждому вагону подъезжали машины, людям раздавали галеты, консервы, печенье, шоколад. Хлеба можно было брать сколько хочешь.

Нас перевезли в «русский» сектор. Я оказалась в пересыльном лагере «Роланд». Там было очень много людей. Мы сразу стали раздавать своим американские пайки, но патрульные сказали, что этого делать не следует, так как самим можно умереть с голоду. Они оказались правы. В советском лагере давали только синюю перловку и сухари.

Каждое утро мы видели, как выносят покойников. Моя знакомая сказала: «В шахтах не умерли, так здесь умрём от такой жизни». После разговора я пошла в особый отдел и рассказала, кто мы такие.

Мне предложили составить список всех «наших». Особисты сделали соответствующие запросы и через месяц отправили нас на родину. Привезли в Познань. Была середина осени: темно, холодно. Картошку уже убрали, на полях оставалась ботва, которую мы жгли, чтобы согреться.

Через некоторое время нас вновь погрузили в вагоны и доставили в Брест. Там сказали, чтобы дальше добирались сами. На вокзале мы сели в товарняк, направлявшийся в Гродно. Оттуда поехали в Минск.

Мирная жизнь

Домой я добралась к двенадцати ночи. Стучу. Никто не открывает. Оказалось, моя мать дежурила на МТС. Все думали, что меня уже нет в живых.

О трудностях послевоенной жизни можно рассказывать долго. Было голодно. Мама покупала «немецкую» лошадь за пятьдесят рублей и потом долго готовила из неё еду.

Как-то накануне Октябрьских праздников моя подруга позвала меня на танцы в Колодищи. Мы поехали, а танцы отменили. Тогда подруга предложила сходить к её сестре и узнать, есть ли танцы в какой-нибудь воинской части. В военном городке я и познакомилась со своим будущим мужем — Дмитрием Карпенко. Его семья погибла в Ленинграде. В Колодищи он приехал забрать семью своего командира, который в тот момент находился в Японии.

Потом Дима мне много писал. Даже курьезный случай произошёл. Он перепутал письма, и мне прислал текст, предназначенный для его знакомой в Сибири, а ей, соответственно, мой. Она устроила скандал, а я на этот факт не отреагировала.

После демобилизации Дима приехал в Смолевичи, и мы стали жить вместе. Затем перебрались в столицу, где очень долго (16 лет) жили в коммуналке. Всё это время Дима работал на велозаводе, но квартиры почему-то выделялись другим — начальникам. Никто не обращал внимания на то, что у нас двое сыновей.

Потом дали однокомнатную квартиру и нам.

Авторское послесловие

Мы беседовали 27 февраля 2005 года в литовском санатории «Драугисте» (в переводе с литовского — «дружба»), где вместе лечились. Я, как и все, знал, что передо мной — мама безвременно ушедшего Геннадия Карпенко. Но меня поразило то, что в свои 72 года Вера Михайловна очень хорошо помнит все детали своей биографии.

Еще одно P.S. 11 февраля 2008 года Вера Михайловна Розум ушла из жизни. Как и её сын по трагическому совпадению — умерла от инсульта.
%d1%80%d0%be%d0%b7%d1%83%d0%bc3

OLYMPUS DIGITAL CAMERA