Шчукін Валерый

%d0%a9%d0%a3%d0%9a%d0%98%d0%9d-img_2671

З кнігі "Лёсы"

Его знают как самого эпатажного представителя белорусской оппозиции, и некоторые даже разочаровываются, если слышат, что после очередной акции Щукина не забрали. Сегодня Валерий Алексеевич по моей просьбе рассказывает о своей жизни.

Раннее взросление

Родился я во Владивостоке. Отец у меня из Нижнего Новгорода (тогда это был город Горький), мать белоруска, из Толочинского района. Родители родились в 1910 году, оба железнодорожники. Познакомились в Орше, в тридцатые годы, во время массового перемещения людей. Поженились, потом судьба забросила их во Владивосток.

Честно говоря, я никогда не спрашивал, почему они оказались именно в этом городе. Отец там работал на железной дороге кладовщиком, а мать выполняла не требующие квалификации работы: убирала, была подсобной рабочей на хлебозаводе.

Оба моих деда, и по отцу, и по матери, были крестьянами. Мои родители фактически первые в нашем роду горожане, поэтому себя я считаю уже чисто городским жителем.

Во Владивостоке мы прожили до того, как я пошёл во второй класс. Потом у матери начались серьёзные проблемы с лёгкими, и врачи посоветовали сменить место жительства. Приморский климат действительно тяжеловатый. Тем, кто туда приезжает, сложно адаптироваться. У приезжих элементарные повреждения на теле заживали неделями, а у меня как у местного кожа на поцарапанном пальце затягивалась через два дня.

Матери так и сказали: если она хочет жить, нужно переехать к родным соснам. Она взяла троих детей и вернулась в родную деревню. Это был 1951 год.

В белорусской деревне тогда царила полная разруха, нищета. Я видел собственными глазами, как землю пахали на женщинах — они впрягались вместо лошадей и тянули плуг.

Постоянный голод. Весной собирали «гнилушки», то есть ту картошку, которую не заметили осенью. Мама делала из неё драники. Мы их ели с удовольствием, поскольку ничего другого просто не было. В хате — хоть шаром покати. Но я не пух от голода, чего не было, того не было.

Помню смерть Сталина. 1953 год. Мне тогда было уже одиннадцать лет. Все рыдали.

Репрессиям мои родители не подвергались, но говорить что-то лишнее — Боже упаси. Даже во времена гласности, когда мы с отцом сидели на кухне и изредка пили водку, как только разговор заходил про политику, он замолкал. На любые бытовые темы — пожалуйста, а вот про политику — ни одного лишнего слова. Возможно, поэтому и выжил.

Наверное, это качество передалось и мне. Можно тайно записать любые мои слова, но в них никогда не будет ничего лишнего. Власть имущие никогда не могли предъявить мне в качестве обвинения мои же высказывания. Я всегда контролирую, что говорю, даже когда бываю «под мухой».

К слову: поначалу отец оставался во Владивостоке. В 1953-м он переехал в Беларусь. Поскольку в деревне занятия по профессии ему не нашлось, мы перебрались в Минск. Поселились в бараке, который назывался общежитием — такая очень большая комната, в ней жило человек тридцать. Потом уже дали отдельную комнату, тоже в бараке. Всего было два больших окна, нам «выделили» полтора: пол-окна «дали» матери с дочкой, а какой-то старушке достался закуток вообще без окон.

В 15 лет я пошёл на работу. Особого выбора у меня не было. В семье уже было четверо детей, мама часто болела. Жить на одну зарплату отца было очень трудно. Еле-еле сводили концы с концами, даже в школу нечего было одеть. Натурально, не было никакой обуви: я надевал то отцовские сапоги, то мамины туфли.

Работал учеником слесаря. Нагрузка, конечно, была большая. Я даже падал в обмороки. Поднимаю железяки и теряю сознание. Кстати, в минском цирке на лестнице, ведущей вверх, есть такие литые перила. Моя работа!

В материальном плане семье стало полегче, но по-настоящему я отъелся только в армии.

Когда я уже работал, хозспособом мы построили двухкомнатную квартиру. Строители установили «коробку», а всё остальное люди делали самостоятельно: выносили мусор и т.д.

Старшие классы я заканчивал уже в вечерней школе.

В семье было семеро детей. Выжили только «чётные» и последний ребёнок. К сожалению, мои братья уже умерли, остались только мы с сестрой.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, меня пригласил военком и сказал, что пришла разнарядка для поступления в военные училища. У меня ещё тогда начались конфликты с родителями, причина которых была не в переходном возрасте. Худо-бедно, но я всё-таки уже работал, а мать продолжала мной командовать, в частности, контролировать, куда и с кем я пошёл. Мне же очень хотелось быть самостоятельным, потому я и решил стать военным моряком.

Истоки «диссидентства»

По натуре я технарь. Моя профессия — инженер по обслуживанию паросиловых установок, то есть военный диплом позволяет мне работать на тепловых электростанциях.

Знаниями при поступлении я не блистал. Сдавали мы пять экзаменов, я набрал 17 баллов — три тройки и две четвёрки. Этого было явно мало, но те, кто имел два года трудового стажа, тогда принимались вне конкурса. У меня было три года.

Так я стал курсантом Ленинградского высшего военно-морского училища. Учиться было интересно. Мой курс участвовал в эксперименте: курсанты год служили простыми матросами, как обычные «салаги». Тогда на флоте срок службы составлял четыре года. От эксперимента впоследствии отказались — одно дело иметь на курсе несколько процентов тех, кто служил срочную, и совсем другое, когда служили все. Училищные командиры не могли найти на нас управы. По отношению к тем, кто пришёл с «гражданки», можно было поступать как угодно, а мы-то знали, что к чему.

Уже будучи офицером, я часто обращал внимание на то, что к молодым матросам отношусь несколько не так, как мои коллеги, которые не прошли эту школу. Кроме того, в семье я был старшим ребёнком, потому о молодых матросах старался заботиться, не гонял их, как другие.

«Бунтовать» я начал ещё во время службы матросом на крейсере. У каждой команды (семь-десять человек) была своя посуда, и каждый день выделялся один «бочковой», который получал на всех пищу и потом мыл посуду. По установленному порядку «бочковать» должны были все, кроме старшины команды и командиров отделений, но фактически было не так: «бочковали» только самые молодые в плане призыва. Более того, в течение первого месяца нужно было «бочковать» без перерывов, чтобы научиться это делать.

В нашей команде было только двое «салаг», в том числе и я. Мы меняли друг друга.

Со временем я разобрался, что так не должно быть, служить оставалось несколько недель. Пришли те, кто по времени призыва были ещё моложе нас, и их заставляли делать то, через что мы уже прошли.

Я понимаю, что это незаконно, подхожу к командиру отделения и говорю всё, что думаю по этому поводу. Он отказывается слушать, тогда я обращаюсь к старшине команды. Он меня наказывает за обращение «через голову»: дескать, это проблема нижестоящего начальства. Тогда я обращаюсь ещё выше — по иронии судьбы, к своему однофамильцу старшему лейтенанту Щукину.

Не знаю, что там было, но «салага» не «бочковал» целый месяц, как было принято. Зато отношение ко мне заметно изменилось. Каждый вечер наблюдалась такая картина. Работать можно было только ночью, когда все спят, ибо днём отключить что-либо было невозможно. После вечерней проверки старшина команды говорит: «Поступила команда выделить для работ после отбоя столько-то человек». Затем он перечислял тех, кто на вахте и после вахты, и тех, кто болен. Получалось, что абсолютно законно «припахивали» меня. Работать приходилось до трёх утра, а в шесть ноль-ноль подъём, и никаких скидок. На следующий день ситуация повторялась. (Меня до сих пор удивляет, когда кто-то нарушает закон. Зачем?) Таким образом старшина команды, который имел только несколько классов образования, отомстил мне по полной программе. И придраться было абсолютно не к чему.

Во время учёбы особых проблем у меня не было. На втором курсе я женился. Это было экстраординарно, так как обычно курсанты женятся на последних курсах. Мне все говорили, что я не смогу учиться.

Учиться, конечно же, я смог. Сложнее было содержать семью. Родился один ребёнок, затем второй. Их нужно было чем-то кормить.

Начиная со второго курса я не отгулял ни одного отпуска (две недели зимой, месяц летом). Всё время одалживал у сокурсников деньги: у кого три рубля, у кого пять, а потом шёл к начальнику училища за разрешением поработать. Адмирал шёл мне навстречу, хотя изначально это было незаконно, и не дай Бог что-то случилось бы. Я ходил работать без официального разрешения, пилил дрова, но заработать много таким образом было невозможно. Для этого я использовал увольнения.

На втором курсе училища я получал десять рублей в месяц, на третьем — пятнадцать. Минимальный прожиточный минимум тогда составлял сорок рублей на человека. Моя жена работала санитаркой, получала сорок пять. На семью из четырёх человек наших доходов, естественно, не хватало.

К концу учёбы я очень устал без отдыха. На пятом курсе «женатики» ежедневно уходили домой после вечерней проверки. Казалось бы, хорошо. Но для меня существовало одно «но»: если моя дочь по ночам не плакала, а только искала соску, потеряв её, то сын давал прикурить. Мне было жалко жену, которая вкалывала на полторы ставки. Вставал я. Потом на первой паре всегда спал. Даже на завтрак не ходил («пайку» мне приносили). Отца двоих детей никто не трогал. Так я проспал весь курс кибернетики, потом освоил его самостоятельно. Очень увлёкся этой наукой. В офицерские отпуска ездил в вычислительные центры.

Первое, что я попросил, став депутатом, — это компьютер. Как сейчас помню: на месте председателя Верховного Совета сидит Гриб, я захожу вместе с Калякиным и требую кабинет. Гриб вначале насторожился, подумал, что я беспокою его насчёт должности, но, услышав про компьютер, всё понял.

Кроме кибернетики я самостоятельно освоил музыку, хотя медведь наступил мне на оба уха. Дочь подросла и захотела научиться играть на пианино. Музыкальной школы в гарнизоне не было, её обучал кто-то из жён офицеров. Я купил учебник музыки и прочёл его несколько раз. Ничего не понял, но постепенно стал во что-то врубаться.

Поначалу пианино у нас не было — дефицит. Тогда я вырезал прямоугольную фанерку, нарисовал на ней клавиши и смотрел, чтобы дочка не мухлевала.

Наверное, я очень упрям, как баран, да и по гороскопу Овен. Потому милиции и приходится так часто меня таскать, что я не хочу выполнять незаконные указания.

И ещё одну науку я осилил — логику.

Сухопутный моряк

Училище я закончил нормально, при распределении имел право выбора и поехал на Тихоокеанский флот. Не столько это моя родина, сколько мне хотелось уехать подальше от мамы (царство ей небесное!), которой очень не нравилась моя жена. К слову: дети больших начальников не идут в инженерные училища, так как стать генералом или адмиралом почти невозможно.)

Вообще служить механиком сложно. Артиллерист сегодня промазал — поругали, завтра попал — дали орден, а механику любую поломку помнят долго. Я ни одного звания, кроме последнего, не получил вовремя, поскольку всегда возмущался, если нужно было делать «дурную работу».

Капитан-лейтенантом я отходил три срока, мои сокурсники уже носили большие звёзды. Капитаном 2 ранга стал почти день в день по очень простой причине: я тогда служил в штабе флотилии, и с кадровиками мы были в одной партийной организации…

Но чаще меня «воспитывали». Преимущественно по линии политотделов.

Я всегда старался всё делать добросовестно. Помню, перед первым плаванием мне принесли талмуд: дескать, нужно предварительно заказать всё, что может сломаться в море. У нас ведь не так, как у американцев: если что-то случилось, прилетает вертолёт и доставляет нужные детали.

На тот момент у меня не было никакого опыта. И ещё. Как самому молодому офицеру мне напоручали столько разных дел, что понадобилось бы минимум три месяца, а в каждом случае давалось несколько дней. Я схватился за голову, спросил совета у коллеги. Он посоветовал… сбегать в магазин, а также порекомендовал воспользоваться принципом трёх «п»: пол, палец, потолок. Когда не знаешь, что писать конкретно, заполняешь заявку «от фонаря», иначе взыскание обеспечено.

На корабле я прослужил всего три года.

В 1969 году корабль собирался идти в длительное плавание. Меня отправили на берег. Причина: у моей жены две сестры в Швеции. Формально я мог их и не указывать в анкетах. (Моя жена по национальности финка, советская финка. Её мать умерла, отец женился вторично, родились ещё две сестры.) Но я привык всегда поступать предельно честно, и в графе «родственники за границей» сделал соответствующую запись.

Для меня тогда списание на берег было настоящей трагедией. Я до сих пор благодарен тому особисту, который сказал, что меня наказала не советская власть, а конкретные люди. Это позволило воспрянуть духом.

Cо временем меня перевели в штаб флотилии, что вполне закономерно, так как за cем с половиной лет службы через мои руки прошло 15 призывов, а это тысячи людей. Ещё позже освободилась должность в штабе флота, аналогичная моей. Я оформил соответствующие документы, но меня «зарубили». Сразу стало понятно, в чём дело.

Я позвонил начальнику особого отдела флота и попросил о встрече. Спросил его, есть ли лично ко мне какие-либо претензии. Он ответил отрицательно. Тогда я сказал, что не понимаю, почему на моей служебной карьере ставится крест.

В сорок пять лет я сразу уволился в запас.

Странное возвращение

Решил вернуться в Минск, откуда поступил в училище.

О том, как я оказался в Полоцке, — отдельная история. Обычно уволенные в запас офицеры идут туда, где поспокойней. Мне тихо сидеть не хотелось и командовать — тоже. Я решил пойти куда-нибудь на физическую работу, не важно кем — токарем, слесарем и т.п. Из Москвы в Минск ехал поездом. По воле судьбы в моём купе оказался человек, который работал на строительстве газопроводов. Он мне многое рассказал. Больше всего понравилось, что эта работа связана с командировками, а я человек недомашний. Там я работал, пока не стал депутатом. Трудились мы на участке Новолукомль — Новополоцк.

Восемь лет после увольнения в запас я прокладывал газопроводы. Был в Тюмени, в Казахстане. В Полоцке около двух лет жил в гостинице. Связался с местной партийной организацией. В 1995 году состоялись выборы депутатов Верховного Совета, и партия сказала: «Давай!». Меня избрали. Одним из моих соперников был Владимир Гостюхин.

Во время агитационной кампании я истоптал полторы пары ботинок.

Что делают многие депутаты? Они из провинции переезжают в Минск, и потом их «танками» не выжить. У меня в столице была четырёхкомнатная квартира, прописка. Выписался, прописался в избирательном округе, в одном из общежитий Полоцка. Стал на воинский учёт.

Авторское послесловие

Мы разговаривали 28 апреля 2005 года. Мне, как и прочим, знакома история знаменитой бороды Щукина, но интересовало другое: как он до такой жизни дошёл?

%d1%89%d1%83%d0%ba%d0%b8%d0%bd1 %d1%89%d1%83%d0%ba%d0%b8%d0%bd