Шлындзікаў Васіль

%d1%88%d0%bb%d1%8b%d0%bd%d0%b4%d0%b8%d0%ba%d0%be%d0%b21

З кнігі "Лёсы"

Среди всех оппонентов власти его, пожалуй, считают одним из основных «производственников», помня руководство объединением «Амкодор». К слову: благодаря именно ему, оно стало одним из самых успешных.

Путь к знаниям

Я родом из обычной крестьянской семьи, где было пятеро детей: четыре брата и сестра, я старший. Дата моего рождения — 1 сентября 1947 года. Как сейчас помню, мать отправляла меня в школу с самотканой торбочкой, которую сшила сама. Ткали тогда все, преимущественно из льна. Торба носилась через плечо, первый раз в школу я шёл босиком. Мы, дети, тогда не осознавали, что это признак бедности, потому что все были одинаковыми. Моя деревня называлась Мадора (Рогачёвский район). Там я закончил восемь классов, а в старшие пришлось ходить за шесть километров. В любую погоду. Транспорта не было, да и дорог как таковых тоже.

Родители работали в колхозе за трудодни. Денег не платили. Чтобы выжить, нужно было рано утром, ещё до восхода солнца, бежать в соседний лес собирать грибы. Так жили все. Лес я знал как свои пять пальцев. Спустя десятилетия я безошибочно могу ходить от поляны к поляне по своим местам. Грибы сушили, мать продавала их на базарах Москвы, Днепропетровска и других городов. За эти деньги покупали одежду, еда была своей. Помню, как в сельском магазине мне впервые купили конфеты — «подушечки», которые завезли туда перед выборами. Запомнилось, что потом стали привозить булочки.

Ещё одно воспоминание детства. При Сталине существовал налог на яблони, и, чтобы его не платить, все яблоневые деревья вырубили. В деревнях практически не осталось плодовых деревьев. Абсурд: дети росли без фруктов! Я заболел, и крёстная принесла мне мочёное яблочко. Его вкус помню до сих пор.

Учился я хорошо, в аттестате была только одна четвёрка по русскому языку, поэтому медали не получил. Я хотел стать инженером, делать машины. Выбрал политехнический институт. Решил ехать поступать с другом Петей Сотниковым, который по сей день живёт в столице. У него в Минске тогда была тётка, они пошли с ней по институтам и выяснили, что конкурс в политехническом намного выше, чем в технологическом. Туда он и подал документы, а я свои отправил по почте. Вскоре пришёл вызов на вступительные экзамены.

На «абитуре» мы жили в большом зале для собраний. Нам выдали тюфяки, и я выбрал себе место на сцене под столом. Оказалось, очень удачно: ребята бросались огрызками, а у меня в этом плане проблемы отсутствовали.

Для сельских детей не делалось никаких поблажек, но я вступительные экзамены сдал весьма прилично. Получил только одну четвёрку по физике, да и то потому, что перепутал названия некоторых терминов, связанных со светом: в школе мы учились на белорусском языке, а экзамен пришлось сдавать на русском, вот и были трудности с переводом.

Вернулся к себе в деревню. Жду вызова на учёбу, а его всё нет и нет. До начала занятий осталось несколько дней, я не выдержал и поехал в Минск. Поскольку автобусов тогда не было, до Рогачёва добрался в почтовой машине, а дальше — на поезде.

Прихожу в институт, чтобы узнать, в чём дело. Смотрю, вывешены списки поступивших. В самом конце нашёл свою фамилию, ибо буква «ш» почти замыкает алфавит. Рядом был только Сергей Шило. Зашёл в деканат, там сказали, что документы отослали.

Вернулся домой, а вызов уже пришёл. Мать собрала в дорогу сетку яблок (упомянутый налог тогда уже отменили).

Жить в Минске оказалось негде. Для получения общежития требовалась справка о заработках родителей, а телефонной связи не было. Пока дошло моё письмо, пока пришёл их ответ, минуло больше месяца. Всё это время жил, как и некоторые другие студенты, — на вокзале. Книги и тетради положишь под голову и спишь. Милиция не трогала, так как это было распространённым явлением. Милиционеры делали замечания только для порядка.

Потом мне выделили место в шестом общежитии на улице Коласа, которое стоит там до сих пор.

Путь в технари

Учился я на машиностроительном факультете. Жил на стипендию, родители, естественно, не могли помочь финансово. В комнате нас было четыре человека, жили дружно. То одному передадут сало или яйца, то другому, то третьему. Когда есть было нечего, на последние деньги мы покупали жареную хамсу (была такая дешёвенькая рыбка) и ели её с хлебом. Так дотягивали до очередной стипендии или посылки. В принципе, жилось вполне нормально. Чуть позже стали зарабатывать тем, что писали курсовые и дипломные работы для «вечерников» и заочников. Это дело было поставлено на поток. Рассчитывались с нами в основном продуктами, так как там учились такие же крестьяне, как и мы.

Были случаи, когда некоторые мои однокурсники даже сдавали экзамены за кого-нибудь. Я даже знаю одного обладателя диплома, который за пять лет сам не сдал ни одного экзамена. Правда, один парень на этом попался — Женя Строк, очень умный человек, сейчас работает в Академии наук, наверное, уже защитил докторскую диссертацию. Он пришёл за кого-то сдавать немецкий язык, а там — наша преподавательница. Спросила: «Женя, ты зачём пришёл?» Увидев чужую зачётку, всё поняла и произнесла: «Иди. Не хочу ломать тебе жизнь, поскольку парень ты хороший». Больше Женя этим не занимался.

Каждое лето мы ездили в строительные отряды. В Уральской области, в местах, где погиб Василий Иванович Чапаев, много всего строили. Даже после защиты дипломов уехали на стройку в Тюменскую область, так как договор был заключён заранее.

После «политеха» меня по моему желанию распределили на подшипниковый завод. По итогам окончания вуза я был во втором десятке выпускников и колебался между конструкторским бюро и заводом. Выбрать завод меня уговорил тесть (моя жена тоже училась на нашем факультете). Он там работал токарем, был награждён орденом Ленина. Сказал, что завод хороший.

Меня сразу назначили мастером в цех, который делал малые шариковые подшипники. В смене было около трёх десятков женщин и шесть мужчин-наладчиков. Таким образом, у меня (21-летнего парня) в подчинении оказались тридцать шесть человек. Тогда очень важно было сделать план, а для этого необходимо было уметь разговаривать с людьми. Станки старые, всё время ломались, наладчики постоянно что-то делали. Женщины часто повреждали руки абразивными кругами, эмульсия разъедала раны. Когда подбивались результаты месяца, было видно, что зарплаты очень даже скромные, не дотягивают и до сотни рублей. А работали на заводе люди бедные. И всё-таки общий язык с ними я находил. Это был 1971 год.

Cпустя короткое время меня назначили начальником смены цеха, а ещё через год — заместителем начальника по производству того же цеха, в котором работало шестьсот человек. Пацан пацаном, я приходил на оперативные совещания в производственный отдел завода, а там сидели мастера своего дела. Матерились жутко, но никто не обижался, поскольку это было в порядке вещей. Вначале маты звучали и в обращении ко мне, а уже через полгода я слышал их только в чужой адрес. Это означало, что ко мне нет никаких претензий.

Через несколько лет меня перевели в другой цех заместителем начальника по технической части, по сути — главным инженером. Там работало около семисот мужчин. Когда женщина шла по цеху, её приветствовали гулом.

Весьма сложный коллектив. Деньги выдавали прямо в цехе. Зарплата, аванс — цех пьяный в дым плюс ещё дни опохмелки. На выходные едут к тёщам, по понедельникам работают с бодуна. Нужно было срочно наводить порядок. Одновременно со мной начальником цеха назначили Гену Наркевича, который затем был нашим торгпредом в Польше. Однажды мы с ним, заручившись поддержкой профсоюза, уволили всю смену участка полировки. Кроме того, начали всех жестко наказывать за пьянки. И дисциплина стала налаживаться.

Имел место ещё один фокус: некоторые рабочие, чтобы в пятницу их отпустили и они смогли поехать в деревню, в четверг лили на двигатель станка эмульсию, и двигатель сгорал. В итоге рабочий говорил, что ему нет смысла выходить на работу. Эту хитрость мы раскусили практически сразу, стали, насколько это было возможно, штрафовать, удерживать из зарплат стоимость ремонта. Со временем «эпидемия» прекратилась.

Мне доставалось. Первая смена начиналась около шести утра, домой возвращался поздно вечером. Работы было много, но ничего — выдерживал.

Вскоре мне предложили вступить в партию, стали давать задания. Спустя некоторое время через секретаря парткома завода позвали в райком. Оказалось, что есть жалоба на главного конструктора автозавода Михаила Степановича Высоцкого, и нужно во всём разобраться. Я проверил и выступил в защиту Высоцкого, которого беспочвенно обвинили во всех смертных грехах. Позднее меня вызвал секретарь райкома партии Заводского района и предложил стать заведующим промышленно-транспортным отделом, при этом пообещал выделить квартиру, что и послужило главным аргументом. Я рассказал об этом директору завода и заявил, что не хочу уходить, если на работе появится перспектива получения жилья. Но директор ничего не мог пообещать в ближайшем будущем. К тому времени у меня уже была дочь, и я ушёл в райком партии.

Партия тогда руководила всем, а в нашем районе находились практически все крупнейшие заводы столицы, и вскоре в вопросах экономики и практики я разбирался весьма неплохо. Обещанную квартиру так и не получил, только «кормили завтраками».

Через два года я работал уже в обкоме, в отделе химической промышленности, где тоже обещали квартиру. Её я получил только через пять лет. Если бы остался работать на заводе, это произошло бы гораздо раньше.

Больше всего работа на новом месте «убила» тем, что одни и те же проблемы всё время повторялись и не решались. Например, почему-то постоянно не хватало вагонов «Белкалию». По этой причине предприятие несколько раз находилось на грани остановки. Писали соответствующие бумаги в Москву. В ответ — полная ахинея за подписью Брежнева. Чтобы прикрыть явную глупость, составляли планы работ, хоть и понимали, что всё это — полная туфта. Ближе к краху КПСС это особенно чувствовалось, в разы возросло количество бессмысленных «указивок». Мы понимали: государство управляется слишком плохо, и хуже, наверное, быть не может.

Смерть Брежнева для многих из нас стала настоящим облегчением. К власти пришёл Андропов, и вагоны для «Белкалия» появились просто мгновенно.

Я стал проситься на работу на какой-нибудь завод. Было предложение пойти главным инженером на «Мотовело», но этому воспротивился тогдашний директор Устымчук. Видимо, побоялся «подсидки». Потом мне предложили стать директором завода «Ударник», и я согласился. А после ухода генерального директора научно-производственного объединения
«Дормаш», в который входил завод «Ударник», я возглавил это объединение. Позднее НПО «Дормаш» было преобразовано в акционерное общество «Амкодор».

Путь в политику

В данной сфере я проработал десять лет, потом произошли известные события, и стало ясно, что если оставить всё как есть, то никаких перспектив не будет. Мне пришлось заняться политикой, то есть созданием Гражданской партии, которая затем соединилась с Объединённой демократической, што привело к образованию ОГП.

В 1995 году был избран депутатом Верховного Совета 13-го созыва, стал председателем комиссии по экономической политике и реформам.

Ещё в советское время мне довелось постигать азы рыночных отношений. Молодых директоров (до сорока лет) направляли на учёбу в Германию. Обучение было заочным, со стажировками на месте, в течение трёх лет. Позднее был Колумбийский университет.

Во многом благодаря этой учёбе «Амкодор» как бы «взлетел», начал бурно развиваться. После прихода «новой власти» всё, на мой взгляд, прекратилось.

Я нисколько не жалею, что занимаюсь политикой.

Авторское послесловие

Василий Михайлович Шлындиков пришёл ко мне «под ёлочку», то есть 15 декабря 2005 года. Он особо не афиширует то, чем занимается сегодня. Говорит только, что это рекламный бизнес. Впрочем, он уже много лет именно то и делает, что пытается на деле показать преимущества либеральной экономики, а это уже — «большая политика».

%d1%88%d0%bb%d1%8b%d0%bd%d0%b4%d0%b8%d0%ba%d0%be%d0%b22 %d1%88%d0%bb%d1%8b%d0%bd%d0%b4%d0%b8%d0%ba%d0%be%d0%b23

hlyn