Ткачэнка Кацярына

mashina-223З кнігі "Інтэрв'ю, якіх не было"
  1. Выбар у прафесіі: “чэсны” – “нячэсны”. Ці пралічвалі Вы, чым гэты выбар павернецца для Вас?
  2. Ці былі моманты слабасці, шкадавання? Ці з’яўляліся думкі вярнуцца ці далучыцца да шэрагаў “чэсных”?
  3. Стаўленне блізкіх людзей да Вашага выбару?
  4. Месца і дата народзінаў. Першыя ўспаміны. Кім Вы хацелі стаць у дзяцінстве?
  5. Чаму менавіта журналістыка?
  6. Ваш шлях у прафесію?
  7. Кім і дзе працуеце зараз?”

С 2000 по 2001 год стажировалась в школе философии при Афинском национальном университете.

С 2001 года по 2003 работала корреспондентом “Белорусской деловой газеты”. В 2004 году работала корреспондентом газеты “Время”.

С 2004 года по настоящее время работает в пресс-службе Объединенной гражданской партии.

В 2002 году заняла 1 место на конкурсе молодых журналистов “Кольцо Евразии” (Казахстан). В 2003 году стала лауреатом конкурса на лучший материал о Германии и странах Евросоюза. В 2005 году стала лауреатом конкурса, посвященного 60-летию окончания Второй мировой войны.

1

Я думаю, что мне пришлось делать выбор 10 лет назад, после окончания факультета журналистики, скорее по принципу “интересно — неинтересно”. Газеты “Свабода”, “Имя”, “БДГ” были сделаны профессионально, чувствовалось мастерство журналистов, свой подход к оценке современной ситуации, чувство юмора, знание белорусской истории, эрудиция. В государственных изданиях этого не было.

Еще в университете меня заинтересовали судьбы простых людей, белорусов. В них как будто вплетены все перипетии XX столетия. Помню еще студенческое путешествие в деревню Холомерье, где жил инвалид, художник-самоучка, о котором я как-то услышала во время летнего путешествия по Витебской области.

Его работы напоминали ранние картины Винсента Ван Гога.

В декабре 1998 года я отправилась в эту деревню. Мне повезло — в этот день стих снегопад, и автобус из района впервые за неделю совершил рейс в Холомерье.

Помню, шли по деревне: с одной стороны улицы все дома были погружены во мрак, с другой окна светились всего в нескольких домах. Деревня вымирала.

Зашли в дом художника. Работы этого человека были потрясающие. А судьба — самая обычная для Беларуси. В нем жил удивительный талант от Бога, но проявить свой дар он смог только в последние годы своей жизни.

Во время войны он был угнан на работу в Германию, откуда бежал домой, в Советский Союз. Он сделал из дерева потрясающих журавликов и выменял их у какой-то фрау на сухари. Это был единственный раз, когда прорвалось дремавшее в нем творчество.

Потом был Казахстан (советские концлагеря), потом родное Холомерье, работа в колхозе за трудодни, хозяйство, хата…

Даже выйдя на пенсию, он продолжал сторожить колхозный склад. А потом ему из-за болезни отняли ногу. Он, будучи одиноким (жена умерла, родных детей не было), оказался запертым в четырех стенах. И начал писать картины. Деньги на масляные краски он выкраивал из пенсии, так как средства, которые он скопил за свою жизнь, сгорели в начале 1990-х. Когда краски закончились, начал вырезать из дерева.

Словом, по судьбе одного человека можно изучать всю новейшую историю Беларуси. А сколько таких самородков, “от земли”, было в Беларуси в XX веке — они жили и творили в этой стране вопреки всем препонам советской системы.

На одну такую историю нанизывались десятки других, похожих и непохожих историй о людях. И как-то сразу становилось понятно, почему у нас, у белорусов, у европейцев, свой особенный путь. И что искоренить равнодушие к простому человеку, а именно равнодушие и есть суть белорусского государства, невозможно, не изменив всю систему.

В пользу этих историй я и сделала свой выбор, идя работать в “нячэсную” журналистику, чтобы рассказывать о людях так, как хотелось и виделось мне, а не так, как нужно было идеологически выверенным СМИ.

Просчитывала ли я, чем обернется для меня этот путь? Конечно, я просто не могла подумать, что наступит время, когда не останется независимых СМИ и десятки тем просто повиснут в воздухе. А люди будут уходить, уходить…

2

Однажды в Чехии мне удалось побеседовать с журналисткой, участницей событий “пражской весны”. Чешское радио было полностью на стороне тех, кто в те дни вышел на улицы Праги. А потом журналистов стали тягать в кабинеты, где заседали комиссии, требовавшие от них “покаяния”. Причем в этой комиссии сидели те, кого еще вчера можно было видеть на той же Вацлавской площади среди людей, мечтавших видеть Чехию свободной. “Покаяться” перед ними — это было единственным способом остаться в профессии. Та журналистка отказалась это сделать. Двадцать лет, с 1968 по 1988 год, она подавала пиво шахтерам в баре где-то в глухой провинции на границе с Польшей. На мой вопрос “Что же было самым трудным за эти 20 лет?” она ответила: “Выключить мозги”. Понимаете, что значит не иметь возможности заниматься журналистикой целых 20 лет?! Наблюдать, как твои бывшие коллеги довольствуются тем малым, что было обещано им взамен на “покаяние” перед компартией: несколькими сотками земли под дачный участок и более-менее разнообразным ассортиментом товаров первой необходимости.

Наблюдать это целых двадцать лет!

Когда в 1996 году к нам на курс на факультете приходили из деканата и говорили: “Если увидим вас на митинге, извините, но придется исключить”, многие просто не могли поверить, что советские “репрессивные” времена возвращаются. Помню, как 10 лет назад однокурснице, мечтавшей пойти работать в АТН (службу новостей Белорусского телевидения), говорили: “Это все равно, что работать в бункере у Гитлера в годы второй мировой войны”.

Никто из нас не мог подумать, что “лукашенковская эпоха” продлится так долго, а нам придется приспособиться и жить в ней.

Увы, 10—20 лет для истории ничто. Для твоей собственной жизни –слишком много…

Сегодня я жалею не о том, что за эти десять лет ушло огромное количество людей, истории которых могли бы пролить свет на многие события минувшего века. Спустя пару десятилетий мы, конечно, восстановим кое-что из этого — по архивам, которые пока еще засекречены. Но уникальную возможность личного общения мы во многих случаях упустили.

Сожалею, что окончательное уничтожение старинного Минска под видом реконструкции произошло уже в XXI веке. В этом же веке не удалось сохранить уникальность архитектурного ансамбля “сталинского ампира”, которым славится центральный проспект нашей столицы. А ведь “тоталитарный облик Минска”, если его грамотно “продать”, мог бы наилучшим образом привлечь туристов из Западной Европы и США. Уничтожение других уникальных памятников, таких как здание эпохи конструктивизма бывшая Национальная библиоткека на Красноармейской, — это преступление. Все это было бы невозможно, если бы в стране действовали независимые СМИ.

Последние четыре с половиной года мне пришлось работать в пресс-службе Объединенной гражданской партии. И я сожалею, что мне так и не удалось убедить:  писать и говорить о политике в нашем обществе, где политической культуры нет, можно, лишь оттолкнувшись от проблем простого человека.

Во время журналистской командировки в районы, где проживали люди, переселенные с загрязненных территорий, я услышала о школьнике, больном редким заболеванием: его организм не способен был расщеплять белки. Этому мальчику была прописана строжайшая безбелковая диета. Необходимые для этого продукты не производились в Беларуси, а поставлялись из соседних стран. В один момент поставка их прекратилась, родители школьника оказались на грани отчаяния. Помощь готовы были оказать немецкие благотворительные организации, но по существовавшим на тот момент нормам семья мальчика могла рассчитывать не больше чем на одну продуктовую посылку весом в пять кг раз в полгода — капля в море.

Группа школьников из того района отправлялась на оздоровление в Германию. Находясь там, дети приняли решение отказаться от подарков — конфет, соков, печенья, которые им давали в дорогу принимающие семьи, и везли продукты для мальчика — по пять кг каждый. Ровно столько можно было ввозить на территорию Беларуси.

Был случай, когда невозможно было получить лекарства для проведения химиотерапии больной девочке, потому что они “зависли на растаможке”. Не помогли обращения ни в таможенный комитет, ни в администрацию президента. Семья получила лекарства через несколько дней после смерти дочери…

На этих примерах проявляется главный бич белорусского государства – равнодушие к простому человеку, бюрократизм, обособленность власти от людей.

Сегодня наши политические оппозиционные партии строят политику так, как будто навязывают сверху свои программы, свое видение ситуации в стране. И мало что получается. А нужно уметь слушать и слышать людей.

О белорусах часто приходится слышать, что это нация, которая живет “с фигой в кармане”. В какой-то степени это естественный процесс: люди отказываются от коренных принципов (свободы) в пользу материальных благ. Поэтому не воспринимают ни обещания, ни лозунги. Но при этом белорусы очень отзывчивая нация, очень чуткая. Нужно только подобрать к ним “ключик”, найти правильные слова. И если их “расшевелить”, то они могут многое изменить в своей стране. Но навязать что-нибудь сверху белорусам невозможно.

3

Повторюсь: как такового выбора не было. Я просто принадлежала к тому поколению, которое выросло на ростках свободы конца 1980-х — начала 1990-х.

Помню, как после разгона палаточного лагеря в марте 2006 года по БТ показывали сюжет о наркотиках, алкоголе, порножурналах на площади. Пока на Октябрьской площади стояли палатки, мы круглосуточно собирали информацию, которую публиковал сайт www.ucpb.org. Ночью я была либо на площади, либо за компьютером — передавала или принимала информацию. Усталость была такая, что не было ни сил, ни времени объяснять родственникам, что же там все-таки происходит.

И вот на следующий день после разгона иду домой и думаю: ну, сейчас свекровь, посмотрев БТ, встретит меня и скажет: “Теперь я знаю, зачем ты ночью ходила на площадь”. Понимаю, что глупо, но, честное слово, волновалась. А она обняла меня со словами: “Вот гады! Как врут на БТ!” Ее слова поддержки для меня очень много значили.

Близким действительно трудно — к сожалению, приоритеты чаще всего расставляются таким образом, что работа находится на первом месте. Случаи, когда мы работаем часов по 12, а кофе и сигареты заменяют еду и сон, не так уж и редки. Временами трудно осознавать, что результата, которого ты ждешь, нет. Ну, не меняется ситуация в оппозиции, не меняется, разве что становится хуже. И начинаешь наблюдать за собой: появляется чувство профессиональной неудовлетворенности, срываешься, кричишь на людей. Идешь домой, скверно на душе, а свекровь тебя накормит супом, посочувствует. И тогда начинаешь думать: может, все не так уж и плохо?..

4

Родилась 28 июля 1975 года в Минске.

Первые воспоминания — бабушка и ее истории. Любовь к родине воспитала именно она, а не школа и официальная идеология. Бабушка была заслуженной учительницей Беларуси, писала учебники для белорусскоязычных школ.

Помню, когда я в детстве не могла уснуть, бабушка советовала мне закрыть глаза и представлять колосящееся поле. Она рассказывала мне о крестьянском быте, о том, что в деревнях никогда не ругались матом. Как много значили для этих людей христианские ценности: не завидуй, не пожелай чужого…

Помню ее рассказы о том, как из Киево-Печерской лавры по Днепру перевозили мощи Святой Ефросинии, и практически вся деревня направилась в паломничество в Могилев, чтобы поклониться великой просветительнице белорусских земель. Моя бабушка была из поколения сельской интеллигенции. В этих людях было что-то особенное: доброта, спокойствие, любовь к жизни. То самое поколение, которое практически под корень было уничтожено в 1930-е годы.

Бабушка пережила репрессии 1937 года. Она работала в Народном комитете просвещения и, приходя на работу, почти каждый день не заставала кого-то из своих коллег. “Черный воронок”, подъезжающий к дому ночью, шаги по лестнице — все это было реальностью. Реальным было и ощущение, что завтра придут за тобой.

Она рассказывала мне, как в одном из минских домов по улице Советской (там сейчас находится гостиница “Минск”) арестовали мужа и жену, а детей и старую бабушку выбросили на улицу в буквальном смысле. Старушка с внуками до глубокой осени прожила под балконом своей бывшей квартиры, и никто из соседей не вынес им даже пледа.

Помню, я все допытывалась: как такое могло произойти? Бабушка мне рано рассказала о репрессиях — тайно, шепотом. Она говорила, что всю правду о тех временах мы узнаем лишь тогда, когда из жизни уйдут очевидцы тех событий.

Возможно, ее рассказы и сформировали мою гражданскую позицию.

Прошло уже 18 лет после смерти моей бабушки, но мне по-прежнему ее не хватает. Я очень сожалею, что почти не записала рассказанные ею многочисленные сценки из крестьянской жизни начала XX века. Многое из того, что рассказывала бабушка, отзывалось эхом, когда я читала белорусскую литературу. Поэтому я особенно люблю Максима Горецкого — когда читаю его, как будто оживают истории, рассказанные моей бабушкой.

6

С первого класса, как только заставили подписаться на “Зорьку”, я поняла, что буду журналистом. Первый материал был напечатан именно в “Зорьке”.

Романтичный взгляд на профессию сохранился у меня до сих пор — журналистика как возможность познавать саму жизнь и как способ научиться любить ее. И порой я ужасно страдаю, что не могу до конца реализовать себя.

Но двери в профессию открыл мне именно Владимир Колас. В 1992 году я заканчивала белорусский лицей, наш курс был первым выпуском. Помню, именно Колас смог договориться, чтобы выпускные экзамены были совмещены со вступительными. Это было удивительное время: Союз распадался, в воздухе опьяняюще пахло свободой. Пятро Васюченко читал нам курс зарубежной литературы. Театр абсурда, Кафка, Улисс, Пруст — все это будоражило кровь, расширяло границы сознания. Хотелось чего-то большего, чем просто учеба, работа. И я решила, что не буду поступать в вуз. В анкете написала по привычке “факультет журналистики”, чтобы отстали. У меня к тому моменту вышло несколько заметок в “Чырвонай змене” — это было условием для поступления. А Колас сказал принести свои публикации и буквально вынудил меня это сделать. Так, вроде и нехотя, без особого энтузиазма, я поступила на факультет журналистики.

Только потом я поняла, что абсолютная свобода — это когда ходишь по острию бритвы. В год, когда я поступила на журфак, я начала хоронить своих друзей, для которых поиск этой абсолютной свободы стал единственной реальностью. Кто-то из них умер от передоза, кого-то настигла трагическая случайность…

Учеба на факультете, хоть и тяготила, но держала в определенных рамках. По сути, для меня это было спасением. И именно Владимир Колас, который накануне экзаменов настоял на тех публикациях, открыл для меня путь в профессию.

7

Все там же — в пресс-службе ОГП.