Вайтовіч Аляксандр

%d0%92%d0%90%d0%99%d0%a2%d0%9e%d0%92%d0%86%d0%a7

  • З кнігі “Судьбы”

 

 

Все помнят, что он возглавлял Национальную академию наук, верхнюю палату белорусского парламента. Многие знают, чем он занимается сейчас.

Нам же Александр Войтович рассказал о своей жизни.

 

«Вот моя деревня, вот мой дом родной…»

 

Я родился в обычной белорусской деревне Рачкевичи, что на Копыльщине, 5 января 1938 года. Был пятым ребёнком в семье (с сестрой мы были двойняшками). Деревня Чигиря недалеко от нашей, моя бабушка родом оттуда. Дед её привёз. Как это получилось, не знаю. До того как Михаил Николаевич стал премьер-министром, я его не знал.

Мои первые воспоминания связаны с военным временем. В нашей деревне расквартировывалась какая-то немецкая часть. Cолдат распределяли по домам. Мама не хотела, чтобы в доме ночевали чужие люди, и пошла на хитрость: она положила меня с сестрой на кровать и накрыла «коўдрай». Так называлось самодельное одеяло (полотно мама ткала сама): нижняя часть белая, потом идёт уже обработанное волокно, а верхняя часть украшена вышитыми квадратиками. Это было зимнее одеяло. Лето. Очень жарко. Я всё время раскрывался. В дом вошёл немецкий солдат. Мама объяснила, что это тиф. Немец подошёл ко мне, положил руку на лоб. Наверное, я был очень горячим, и в нашем доме солдаты ночевать не стали.

Надо сказать, что в начале сороковых в деревне жило в основном поколение моего отца. Это было «доколхозное» поколение — трудяги, непьющие. Ровесники моего отца почти не употребляли спиртное. На праздники, свадьбы или крестины народ, конечно, собирался. В гранёные стограммовые стаканы наливалось спиртное, но большинство мужчин выпивало такую дозу за весь вечер. После «мероприятий» все шли домой совершенно трезвыми.

Это после войны у нас появился один пьяница. Он был в партизанах, часто «грелся» и пристрастился. Когда он шёл, шатаясь, смеялась вся деревня. Об этом рассказывали потом целую неделю.

В годы моего детства деревенская семья была настоящей трудовой ячейкой. Работали все, не только отец с матерью. Каждый из детей тоже что-то делал по своим силам. Старшие хлопцы помогали отцам косить, возить сено. Я начинал с того, что пас свиней. Тогда так было заведено: свиней выгоняли, за ними нужно было присматривать. Потом я пас коров на летних каникулах. Всё лето. Ох, как не хотелось вставать рано утром!

Женщинам устанавливали нормы жатвы. Естественно, жали вручную, комбайнов не было. Если я не пас коров, то мама брала меня помогать в поле. Не скажу, что стал жнецом, но делать это умею.

Нормы были большими. Чтобы осилить, выходила вся семья: как говорится, и стар, и млад.

Косить мне не пришлось, потому что были старшие братья. Научился потом, во время учёбы в университете. Отец уже был пожилым человеком, а корову держали, и на зиму ей нужно было заготавливать сено.

Маленькие дети делали всё: помогали выбирать картошку, смотреть за огородом, «грасавать» сорняки, выращивать кок-сагыз. В Советском Союзе не было своего натурального каучука (искусственного, кстати, тоже), который требуется для производства резины — страна покупала его за границей. И вот придумали выращивать кок-сагыз: нашли в Средней Азии какое-то растение, похожее на одуванчик (цветёт почти так же). Начали его культивировать и в Беларуси. В мои обязанности входило собирать семена: вешал на шею торбочку, ходил между рядками, собирал. Осенью нужно было выкапывать корни (из них добывали каучук), которые сдавались на переработку. Длилось это недолго, несколько лет. Думаю, экономически затея была нерентабельной, но рабочая сила в колхозе практически ничего не стоила, поэтому Сталин мог себе позволить подобное.

Зимой работы почти не было, но всё равно что-то приходилось делать: картошку, свёклу из погреба приносить, топить две печи, помогать сестре мыть полы. Думаю, таким образом детям прививалась привычка трудиться, чтобы потом чего-то достичь в жизни. И это было очень хорошо.

В колхозе я «обгонял» картошку, возил снопы. Комбайнов, повторюсь, не было. Женщины жали, вязали снопы, а я возил их с поля в гумно. Сначала я только переворачивал сено и подавал его на подводы. Снопы нужно было правильно разложить на возу, чтобы довезти до гумна, прижать жердью, которая называлась «рубель». Накладывали снопов много, чтобы часто не ездить, поэтому упаковывали их тщательно. (Когда-то наша деревня входила в панское имение Тимковичи, где жителям выделялись сенокосы. Сено заготавливалось пану и крестьянам. В колхозе это осталось.)

…Детей было много. Начальная школа, то есть первые четыре класса, находилась в Рачкевичах, а с пятого класса нужно было ходить за четыре километра в Тимковичи. Так вот, из нашей деревни со мной в один класс

ходили ещё 17 человек. Нетрудно подсчитать, сколько рачкевичских детей училось в Тимковичах.

К слову, многодетные семьи тогда были нормой. У моего дяди, который жил напротив, было шестеро детей, у тёти — четверо, у другого брата отца — пятеро. Всего двоюродных братьев и сестёр у меня насчитывалось 35. Недавно посчитал, сколько осталось сейчас, — 17. Половина…

Мой дядька Иван погиб на фронте, даже не успев жениться. Он был единственным из моих родственников, кто получил высшее образование — окончил университет и работал директором школы в Западной Беларуси в 1939 году. Когда началась война, он ушёл с армией и погиб под Вязьмой. В серии «Память» есть его фотография.

На Копыльщине довольно мало лесов. Они только на севере района. Дело в том, что со Слуцка на Несвиж и Клецк тянется полоса очень урожайной земли, которая частично проходит по Копыльщине, поэтому там давным-давно всё используется под пашни. В нашей деревне лесов никто не помнит.

Реки возле Рачкевичей тоже нет. Единственной нашей «забавой» было болото. Туда стекали талые воды.

Мужики приспособились копать на болоте торф: леса близко нет, а топить чем-то нужно. Конечно, в лесу можно было набрать дров на растопку, но оттуда далеко возить, потому и использовался торф. Его вырезали специальными резаками, сушили и жгли. В этом деле я тоже всегда участвовал, помогал отцу. Чем ниже копаешь, тем мокрее получается торф. Я складывал мокрые «кирпичи» сушиться. Между ямой и болотом всегда делалась «перегородка» из земли, чтобы успеть убежать от хлынувшей воды. Такие «дамбы» рушились часто, но трагедий не случалось. Старые ямы зарастали травой, получалась своеобразная «почва». Под ногами она уходила вниз, но, слава Богу, никто не погиб.

В свежевырытых ямах, залитых водой, мы ловили вьюнов.

До леса, где собирали ягоды, было шесть километров. За грибами шли семь километров в другом направлении — далеко, поэтому часто не получалось ходить.

 

Это сладкое слово «учёба»

 

Помню, как пошёл в первый класс. Мы писали карандашами в тетрадях, сделанных из обойной бумаги. Во втором полугодии cтали писать перьевыми ручками (были ещё такие чернильницы-«неразливайки»). Наверное, тогда у нас не было учебников. Помню один случай: учительница писала на доске домашнее задание, а нам нужно было переписать его в тетрадь. Я наставил много клякс, намазал страшно. Все пошли домой, я же остался переписывать задание. Сестра меня ждала, чтобы вместе идти домой, т.к. школа находилась на другом конце деревни.

Никаких вопросов с моей учёбой не было. Читать я научился ещё до школы. До 1939 года в Тимковичах стоял пограничный отряд, располагались армейские склады. Когда немцы начали наступать, там еще кое-что оставалось. Не знаю, кто и какую дал команду, но мужики пошли «разбирать склады», чтобы они не достались неприятелю. Мой самый старший брат побежал туда с коляской и притащил два мешка книг. Таким образом у нас дома появилась довольно солидная «библиотека».

Правда, мама частично сожгла книги, руководствуясь чисто «идеологическими» соображениями, поскольку понимала, что может вызвать соответствующую реакцию у немцев. Но много книг осталось. Например, Майн Рид.

Ещё брат принёс тогда географическую карту Европы, которую мы повесили на стену. Я выучил эту карту досконально. По ней научился читать, поэтому к школе был абсолютно готов.

Учились мы в обычной деревенской хате, переделанной под школу. Огромное помещение. Вместе сидят первый и третий классы. Два учителя вели уроки сразу у всех: подойдёт учитель, что-то объяснит, даст задание одним, потом переходит к другим.

Перегородки сделали позже. Со второго класса мы уже занимались отдельно.

Помню один случай. Была весна, таял снег. В классе неожиданно потемнело, стало жарко. Кто-то стал стучать в окно и кричать, что школа горит. Мы похватали всё, что было под рукой, и выбежали на улицу. Потолок был только в помещениях, в сенях он отсутствовал. На головы падала горящая солома. Я успел схватить своё пальто с вешалки возле входа, а сестра нет. Тогда я вернулся в горящее здание и вынес её пальто.

После того как школа сгорела, мы учились в деревенской хате, которую кто-то сдавал на сезон. Помню, проходишь утром через кухню в комнату. В кухне хозяйка достаёт из печи чугуны с едой для своей семьи. Перепрыгиваешь.

Потом мы учились в Тимковичах. Математика у меня вообще «шла» очень хорошо. Не было проблем и с географией. Если учителю нужно было отлучиться с урока, он сажал меня на своё место и говорил, что читать и показывать на карте. В случае нарушения дисциплины рекомендовал «стукаць указкай па галаве», но делать этого не приходилось.

Физику выбрал, наверное, под влиянием брата, который когда-то принёс карту и книги. Поехал поступать в Минск, в университет. Тогда с золотой медалью экзаменов не сдавали, было только собеседование. Русского языка я почти не знал, говорил только на белорусском. Минские девчата, с которыми вместе учились, очень долго меня поправляли.

Запомнились поездки на целину. Тогда ещё никто не говорил про строительные отряды, мы просто ехали на уборку урожая. Один сезон там я проработал помощником комбайнера: чистил, смазывал всё в машине, заливал горючее, заводил. Стоять за рулём во время уборки комбайнер мне не разрешал. Комбайн таскал трактор, сам он только жал.

Университет я закончил с отличием. Меня распределили в Институт физики Академии наук.

В 1968 году защитил кандидатскую, в 1978-м — докторскую.

 

Метаморфозы карьеры

 

В 2000 году я возглавлял Академию наук. Меня избрали президентом на альтернативной основе. Я победил в первом туре и не думал заниматься чем-либо ещё, кроме научной и научно-организационной деятельности. Однако после того, как осознал все свои обязанности, понял, что невозможно эффективно влиять на научную политику в стране, строить инновационную систему экономики.

Приглашение к президенту стало приятной неожиданностью.

Кстати, в тот момент я находился в США. Когда в пять часов утра по местному времени в моём номере в Чикаго зазвонил телефон, мне очень не хотелось снимать трубку. Думал, кто-то ошибся, однако звонки продолжались. Я снял трубку и услышал голос помощника Лукашенко Макея. Он сказал, что нужно срочно приехать, так как президент хочет со мной встретиться. Я поинтересовался, насколько срочно, поскольку я и так бы скоро приехал — билеты уже были на руках. Он сказал, что вылетать нужно сегодня.

Я махнул рукой на всю мою оставшуюся программу, оставил записку для своих американских коллег, выпил кофе и поехал в аэропорт. Ровно через сутки был в Минске. Сразу же позвонил Макею: дескать, нужно побриться, умыться, так как я 24 часа в дороге. Он настоял на том, что следует приехать сразу же.

Александр Григорьевич предложил возглавить Совет Республики. Я ответил, что избран президентом Академии наук, нужно посоветоваться с президиумом, ибо не хочу единолично принимать такое решение. Договорились, что на принятие решения у меня есть сутки.

Всё было, повторюсь, очень неожиданно. Собрал всех членов президиума, кого удалось найти в тот момент. Никто не выступил против. Наоборот, многие горячо убеждали меня согласиться. Они исходили из того, что, занимая такую высокую должность, я смогу более эффективно поддерживать науку. Кстати, в беседе со мной фактически то же самое сказал и президент.

Так я оказался в «политике». Поработав некоторое время, присмотревшись, понял, что у нас в стране практически никто ни на что не может повлиять — всё решает один человек.

Лукашенко несколько раз говорил, что будет со мной советоваться по поводу Академии наук, но этого не произошло. Декрет о реорганизации, закрепляющий решение о назначении президента академии, а не об избрании, как было раньше, готовился в огромной тайне. Ни один человек, у кого бы я ни спрашивал, не сказал, что видел этот документ в процессе подготовки. Я тоже его не видел.

Это был момент, когда мы окончательно разошлись с президентом.

Об уже принятом решении мне сказал тогдашний глава президентской администрации Латыпов. Он же озвучил фразу: «Если вы хотите остаться членом Совета Республики, то должны поддержать это президентское решение». Я понял, кто ранее произнес такие слова, ибо Урал Рамдракович подобного себе позволить не мог. Он лишь «ретранслировал».

Я сразу же сказал, что решение не поддержу и считаю его неправильным. Единственное, что могу обещать, — не прийти на представление назначенного президента Академии наук.

Вернувшись от Латыпова, я начал звонить президенту, чтобы с ним переговорить. Это был полдень. Прямая связь не работала, поэтому я позвонил в приёмную. Там сказали, что Лукашенко уже уехал в резиденцию, в Дрозды. В резиденции трубку взял дежурный офицер, представился. Я сказал, что хочу поговорить с президентом. Он сообщил, что президент уехал играть в хоккей. Я попросил передать, что буду на рабочем месте до восьми часов вечера. Звонка не последовало, а утром уже был напечатан декрет.

В настоящий момент работаю в двух областях: первая — нелинейная динамика лазерных систем, вторая — физика наноразмерных структур.

 

Совсем немного о семье

С женой познакомился в институте. Она там работала после школы и училась на вечернем отделении. Зовут её Софья Ивановна. Она из простой семьи, родом из Слуцкого района. Отец Софьи нашёл работу в столице и переехал туда с семьей.

По специальности Софья Ивановна тоже физик. Когда появились ЭВМ,

работала программистом. Сын Дмитрий у нас один (зато внуков трое: два мальчика и девочка), он окончил физфак, защитил кандидатскую диссертацию. Старший внук в прошлом году поступил в БНТУ, внучка после девяти классов поступила в колледж Минского лингвистического университета. Младшему внуку 12 лет, он учится в школе. Конечно, дедушка их очень любит.

 

Авторское послесловие

Александр Павлович Войтович пришёл ко мне в воскресенье, 31 июля 2005 года. В будние дни он занят работой, «двигает науку». К слову: по натуре Войтович трудоголик, что легко понять из его монолога. Этому можно только порадоваться, так как есть уверенность в том, что в рабочее время он не будет отдыхать…

 

  • З кнігі “Без палітыкі”

ФОРМУЛЫ АЛЕКСАНДРА ВОЙТОВИЧА

 

Вполне естественно, что у такого ученого и хобби тоже из этой области. Только вот о нем бывший руководитель Верхней палаты белорусского парламента и Академии наук Беларуси даже не подумал. И действительно, каким хобби может быть работа?

 

— По телефону Вы сказали, что в этом ракурсе не будете интересны читателям?

— Конечно, у меня же нет любовниц.

— И все-таки?

— Ну у вас и вопросы! Это только артисты специально публично рассказывают о своей  личной жизни. Как, например, Лолита Милявская об  измене мужу. Так они  делают рекламу. Для обычных людей данная тема закрыта. Конечно, в институте, где я много лет работаю, у некоторых были не только служебные отношения… Но в отличие от артистов, которые женятся и выходят замуж много раз, ученые это не афишируют.  Наверное, профессия накладывает свой отпечаток. У нас несколько иная ситуация, чем у артистов. Я всегда был увлечен наукой, потому женщинами просто не увлекался.

— Неужели Вы занимались только одной наукой?

— Практически да. Правда, еще будучи студентом БГУ, занимался  легкой атлетикой. Пришел работать в Академию наук еще холостяком и почти сразу же принял участие  в местной спартакиаде. Выиграл бег на сто метров. Стал академической знаменитостью, и девчата начали очень внимательно на меня посматривать: чемпион все-таки.

— Но Вы все-таки выбрали  будущую жену?

— Да.

— Почему?

— Кто его знает. Любовь…

Зовут ее Софья Ивановна. Когда я пришел, она уже работала в нашем институте лаборанткой, а по вечерам училась на физфаке. Из обычной рабочей семьи. Пятеро детей. Особого достатка не было, потому и пошла сразу после школы работать.

После окончания БГУ была у нас программистом. Когда начался развал СССР и с наукой стало совсем плохо, она,  окончив какие-то курсы, ушла работать бухгалтером.  Взяли с удовольствием, ибо тогда в бухгалтериях только-только начали осваивать электронную технику.

Поженились 29 мая 1963 года. А 1 мая 1964 родился сын Дима.

— Слышал, что с ним и связано Ваше первое научное открытие?

— Совершенно верно. В 1964 году я сделал первый газовый лазер в Беларуси. В других республиках они уже функционировали, а у нас нет.

Работал над кандидатской. У нас была маленькая однокомнатная квартирка на улице Кнорина, которая тогда называлась Кавалерийской. В ванной стирал пеленки, ибо стиральной машины  еще не было. Чисто механическая работа: руки делают одно, голова — другое.  Тогда и пришла мысль, которая потом стала основой моей диссертации. Касалось это управления спектром генерации. Тогда подобного не делалось, а предложил я помещать лазер в среду поглощения для получения нужной частоты. Эффект был очень большим.  А главное, появилась еще одна возможность управлять спектром генерации.

Кроме лазеров занимался  динамикой нелинейных систем. Возможно,  Вы слышали термины бифуркация, бистабильность?

Бифуркация больше известна журналистам. Это когда система находится в таком положении, что любое изменение  параметров может ее перевести либо в одно, либо в другое состояние.

Думаю, это слово журналисты взяли у ученых. Помню, как-то Лукашенко проводил  совещание по гуманитарным наукам. Я тогда уже был президентом Академии наук и  выступал. В выступлении  использовал по отношению к обществу чисто физический термин. Под бифуркацией имелось в виду то, что произошло с Советским Союзом. По сути он находился в точке бифуркации, то есть оказался в таком состоянии, что должно было что-то произойти. Как известно, СССР развалился на республики, но ведь могло быть и другое. Однако параметры сложились так, как сложились.

С тех пор «бифуркация» и начала «гулять» по прессе. Особенно после того, как мое  выступление было частично напечатано в журнале «Беларуская думка».

— Если позволите, перейдем к  нанотехнологиям, которыми Вы занимаетесь в данный момент. Пожалуйста, «на пальцах» объясните, что это такое?

— Есть микромир, где действуют законы квантовой механики. Есть  наш макромир, где действуют законы обычной ньютоновской механики. Физиков всегда интересуют возможности перехода  и, естественно, те моменты, когда частично работает и одно, и другое.  Такую переходную систему можно назвать мезамиром, а тела там имеют размеры нанометров. Нанометр – одна миллиардная доля метра.

— Даже представить сложно.

— На этой основе появилась наука о наноразмерных структурах, телах. Отсюда и возникло название.  Вещества начинают обладать особыми свойствами. Например, если в обычное моторное масло добавить наночастицы, то у него появятся совершенно новые качества. Наночастицы, скажем, можно использовать в медицине, когда идет воздействие на конкретный участок организма, конкретную ткань или злокачественную опухоль.

К слову, Россия не так давно взорвала очень мощную вакуумную бомбу. Нужного эффекта они добились именно благодаря наночастицам взрывчатых веществ, у которых появились совершенно новые свойства.

— Но ведь «не хлебом единым»?..

— В начале восьмидесятых прошлого века Академии наук выделили в Раубичах участки под дачи. Все дома строились централизованно, по одному и тому же проекту.

Поначалу мы там что-то сажали – огурцы, помидоры и даже картошку. А теперь там растут лишь цветы, деревья, кустарники и трава. Есть только  небольшая грядка жены – зелень, укроп, лук, щавель.

Раньше  косил траву косой, теперь передвижной электрической газонокосилкой.

Рядом водохранилище. Рыбачить любил еще в детстве, но не удочкой, а «пауком». Раньше их разрешали, потом запретили. С тех пор, я перестал быть заядлым рыбаком. На водохранилище тоже поначалу хорошо ловилось, но потом озеро стало «старым» и былой клев исчез. Смотреть часами на поплавок мне неинтересно.

Многое сделал в своем дачном доме сам. Их построили кирпичными. Все стены обил вагонкой. Недавно смастерил стол. Соседке очень понравилось. Она заказала еще один, пришлось сказать, что «на продажу»  не работаю.

— У Вас один сын?

— Да. Зато трое внуков. Все выше деда. Даже младший, который 1992 года рождения.

Кніга падрыхтавана да друку  02.11.2011

%d0%b2%d0%be%d0%b9%d1%82%d0%be%d0%b2%d0%b8%d1%871

%d0%b2%d0%be%d0%b9%d1%82%d0%be%d0%b2%d0%b8%d1%871%d0%b2%d0%be%d0%b9%d1%82%d0%be%d0%b2%d0%b8%d1%87%d0%b2%d0%be%d0%b9%d1%82%d0%be%d0%b2%d0%b8%d1%872