Завадская Вольга

%d0%97%d0%90%d0%92%d0%90%d0%94%d0%a1%d0%9a%d0%90%d0%af-img_8547

З кнігі "Лёсы"

Как и любая мать, она всё время ждет какой-либо весточки о сыне, хотя всё прекрасно понимает. Предлагаемый вашему вниманию монолог в некотором смысле может кому-то показаться спорным, но суть именно в этом.

Ольга Григорьевна стала «политиком поневоле», и потому её рассказ особенно ценен, так как говорит именно мать, а не те, кого мы видим на телеэкранах и митингах.

Почти счастливое детство 

Ребёнок я послевоенный, родилась в апреле 1947 года в Киргизии, где служил мой отец. Он был юристом. Мне было восемь месяцев, когда мы приехали в Минск. С тех пор я живу здесь.

Послевоенные годы были трудными, но мы особой нужды не испытывали. Папа работал в Министерстве юстиции. Мама, как могла, помогала всем родственникам.

Закончила я сорок вторую школу в 1965 году. Мой брат старше меня на шесть лет. Он был режиссёром белорусского телевидения, так сказать, одним из первых поднимал БТ. Жаль, что так рано ушёл из жизни. Я его очень уважала. Он был для меня настоящим примером, чьё мнение всегда было довольно весомым. Порой даже авторитет родителей был меньшим.

Я сызмальства мечтала стать медработником. Моя мама в то время работала медицинской сестрой в процедурном кабинете во второй клинической больнице. Естественно, у нас в доме были шприцы для разных инъекций. Моего плюшевого медведя мама каждый вечер подвешивала за ушки, чтобы с него стекла вода — я училась делать уколы.

После школы поступала в медицинский институт. Неудачно. Провалила химию, так как знала её не очень хорошо. Год проработала в той же второй больнице на кафедре хирургии в лаборатории, где готовились материалы для кандидатских работ врачей, занимавшихся научной работой.

Со второго раза поступила в мединститут и в то же время успела выйти замуж.

Вскоре муж ушёл служить в армию. Служил три года. Я продолжала учёбу.

На последнем курсе, в 1971 году, у меня родилась дочь Лена — долгожданный ребёнок. Тогда не было никаких декретов, поэтому через несколько месяцев после окончания вуза я пошла работать.

Свою трудовую деятельность, как принято писать в анкетах, начинала в детской стоматологической поликлинике № 1, которая находилась напротив оперного театра. Спустя полтора года родился сын Дима.

По-прежнему не было никаких декретных отпусков. Поднимать детей помогали родители. Папа уже вышел на пенсию, и за Леной присматривал преимущественно он. Благо, она была спокойным ребёнком.

Я работала очень напряжённо: всё-таки своя семья, двое детей. Хотелось в материальном плане себя не сковывать.

Жили мы вместе с моими родителями, совсем недалеко от места моей работы.

Что касается жилья, то в жизни было всякое, в том числе и съёмные квартиры. Брат был женат на женщине, которая имела однокомнатную на Орловской. Периодически мы менялись жильём. В 1977 году, когда дети уже подросли, отец согласился на размен квартиры. Мы разъехались.

С тех пор я живу во Фрунзенском районе Минска. Перевелась работать в седьмую стоматологию заведующей отделением.

Недетские проблемы

Через несколько лет мне предложили вернуться на прежнее место работы с повышением. Я согласилась, но длилось это недолго: при всей моей коммуникабельности мне не удалось найти общий язык с главврачом, да и с Леной возникли проблемы. Она, как говорят педагоги, «начала нарушать общепринятые в школе нормы поведения».

Я вернулась в седьмую стоматологию и попросила работу, связанную со школами, чтобы быть поближе к дочери. Это, конечно, помогло.

Так получилось, что Лена не стала дальше учиться. Она хотела быть парикмахером. В то время при технологическом техникуме были соответствующие курсы. Год мы готовились, занимались с художниками, но когда пришло время поступать, на курс парикмахерского искусства, к сожалению, перестали набирать учащихся.

Что же касается Димы, то из 32-й школы с углублённым изучением английского языка я его перевела, так как язык ему давался трудно. Два последних года сын учился в другом месте.

Помню, поначалу его не хотели брать, так как считалось, что из 32-й школы уходят только лоботрясы. Но поскольку меня знали, проблему удалось решить довольно быстро.

Впоследствии у Димы сложились хорошие отношения с директором школы.

Дима очень любил всякие концерты, дискотеки, директор школы доверяла ему радиоузел, все инструменты, и даже большие суммы денег для закупок каких-то вещей.

Очень любопытный момент: сын не был комсомольцем, но когда он выпускался, то получил грамоту от райкома комсомола. Диму уважали. До сих пор меня навещают его одноклассники…

Мне снова предложили повышение. С 1986 года я работала во второй стоматологической поликлинике заведующей отделением.

Что касается моей личной жизни, то она была счастливой на протяжении 24 лет. Потом появился третий человек. В нашей семье произошёл разлад. С мужем пришлось расстаться.

Мы остались друзьями. К сожалению, в дальнейшем жизнь у него не сложилась. Они с женой хоть и не расстались, но у них не всё гладко.

Он приезжает. Мы встречаемся. Растут внуки. Дед с ними видится. Внуков трое. Старший Юра, Димин сын. Ему уже 14 лет. Взрослый парень. Как сложится его жизнь, трудно сказать. Я надеюсь на лучшее и желаю ему успехов…

Поскольку мой брат работал на БТ, то Дима после школы пошёл на телевидение. По совету дяди он устроился помощником оператора. Работа у сына шла хорошо и, отслужив в армии, он снова вернулся на своё место.

Тогда же заочно поступил в институт культуры. Проучился семестр и бросил, хотя с учёбой всё было нормально.

В операторстве Дима продолжал совершенствоваться, получил свидетельство о повышении квалификации. Пять или шесть лет он проработал на БТ. Ему доверили снимать поездки президента. Он сопровождал его во время официальных визитов, даже во время отдыха.

Однажды сын сказал мне, что ушёл с белорусского телевидения и буквально с завтрашнего дня работает в корпункте ОРТ. Для меня это было чем-то экстраординарным. Я расстроилась и, всплеснув руками, произнесла: «Что же ты наделал, сынок? Разве можно просто взять и уйти с работы, где у тебя есть перспективы роста?»

Работу он очень любил, круг общения расширился, изменилось видение многих событий.

По характеру Дима молчун, лишнего не скажет. Всем известна история, когда его с Шереметом посадили. Полтора месяца тюремного заключения — тоже школа мужества своего рода.

Я уверена: там его ломали. После выхода ему требовалось какое-то время, чтобы адаптироваться. Наверное, неделю его буквально носило из угла в угол. Он был сильно возбуждён. Перед тем его освобождением в прессу дали информацию, когда он точно будет дома. В объявленное время Дима не появился. Мы его искали ещё сутки. Оказалось, после освобождения его поместили в гостиницу, в буквальном смысле слова под домашний арест. Приглашали туда корреспондентов, предлагали подписать какие-то бумаги. Он ничего такого не сделал. А по телевидению говорили, что Завадский якобы признал свою вину и покаялся. В действительности ничего подобного не было.

Когда он вернулся, то говорил мне, что готов лезть назад через тюремную стену.

«Чеченский след»

После этого его лишили аккредитации в Беларуси, а без работы Дима не мог, и поехал в Чечню. Там он был два раза и подолгу: снимал боевые действия.

Увиденное наложило свой отпечаток. Он не любил говорить на эту тему. Когда приезжал из командировок, на вопросы отвечал немногословно.

Подтверждал, что было страшно, что свистели пули. И не более.

А что касается рокового интервью «Белорусской деловой газете», то я думаю, что озвучивать в прессе подобное по своей воле он не стал бы. Увиденным и услышанным он поделился с Шереметом, а тот сразу понял, что можно сделать очень хороший материал.

Известие про его командировку в Чечню для меня было полной неожиданностью. Сын просто сказал, куда едет, у меня даже не было времени обдумать всю эту ситуацию. В любом случае я бы не противилась, так как это была работа сына.

Он с детства всегда принимал решения сам. Я старалась его не ломать. Во время учёбы в школе был такой случай: Дима решил идти с ребятами разгружать вагоны, чтобы заработать. Я не возражала, сказала только, что буду против, если он будет спать на уроках. На что сын ответил: «Всё будет нормально». И не соврал.

Из Ханкалы он звонил очень редко. Разговоры были короткими: дескать, жив, здоров, всё хорошо. Уже потом, просматривая кадры документальных фильмов, мы осознали, что он пережил и какие опасности ему грозили. Всё это снял он.

Конечно, моя душа разрывалась, но я понимала, что изменить что-либо невозможно…

Без работы Дима мучился, молчал, слонялся из угла в угол.

Я не согласна, что это была личная месть Игнатовича, по одной простой причине — слишком хорошо всё было организовано.

Дима любил рыбалку. Если после съёмок у него выпадало свободное время, он даже в пять часов дня мог пойти на ближайшее водохранилище с удочкой. Один. Если бы кто-то хотел ему отомстить, таких возможностей было множество.

За всё время существования аэропорта Минск-2 не было ни одного случая угона машин. А тут вдруг исчезло старое авто (свой иск его владелец потом отозвал). Выяснилось, что на нём по доверенности ездили какие-то кавказцы. Сам хозяин вдруг оказался в аэропорту. Словом, клубок раскручивали без особого рвения…

Политик поневоле

Арест Димы для всей семьи стал стрессом. Как раз приехала в гости дочь, все сидели за столом, обедали, и вдруг звонок в дверь. Открываем, стоят молодые люди в штатском, у одного из них наручники, дверь подпёрли ногой. Они показывают повестку, причём в ней указан номер другой квартиры. Они там побывали и поняли свою ошибку.

Нам объяснили, что теперь уже никакой ошибки нет. Это было так неожиданно, что мы растерялись, и Дима спросил меня, что следует делать, хоть и понимал, что это предложение, от которого невозможно отказаться.

Может, это совпадение, но с утра у нас перестал работать телефон, а у меня были ключи от квартиры соседей. Хозяйка уехала на дачу и попросила меня поливать цветы. Это позволило мне позвонить на ОРТ (ребята в штатском подпёрли и ту дверь) и объяснить ситуацию.

Диму увезли, и мы трое суток не знали, где он. Обошли все адреса: пограничные войска, КГБ, МВД. Нас повсюду отфутболивали.

Только потом мы узнали, что сын находится в гродненской тюрьме.

Известие о суде в Ошмянах обрушилось, словно снег на голову.

Я понимаю, что исчезновение Димы используют в политических целях. И власть, и оппозиция.

Могу с полной уверенностью сказать, что Дима никогда осознанно не вникал в «большую» политику. Думаю, он хорошо понимал, что это достаточно грязное дело, ибо многое видел своими глазами. Скорее всего, он где-то что-то случайно увидел или услышал, но мне очень трудно представить Диму, который публично высказывает свои политические симпатии. А то, что он очень «грамотно» исчез, говорит о том, что кому-то из политиков это было нужно.

Простит меня Бог, но я считаю, что никаких спекуляций не было бы, если бы власть не давала поводов для двусмысленности. Если бы не молчали те, кого многие годы подозревают в причастности к случившемуся, тема давным-давно была бы закрыта.

Я далека от политики, заняться ею заставили обстоятельства. Единственное, что я уже поняла: — это не самое благородное занятие. Любой политик использует имеющуюся у него информацию так, как ему выгодней.

Авторское послесловие

Мы разговаривали 28 апреля 2005 года. Ольга Григорьевна пришла в гости по моей просьбе с букетом жёлтых роз. Они очень долго не вяли.

Наверное, в этом есть что-то свыше, ведь я был хорошо знаком с Димой. Вместе мы ездили на рыбалку. Это было за месяц до исчезновения.

%d0%b7%d0%b0%d0%b2%d0%b0%d0%b4%d1%81%d0%ba%d0%b0%d1%8f1 %d0%b7%d0%b0%d0%b2%d0%b0%d0%b4%d1%81%d0%ba%d0%b0%d1%8f2